Поселок Большая речка одним боком упирается в Байкальский тракт, другим — в Ангару. Место — красивое. Видное. Провожатый находится сразу и доводит меня до маленького домика, в котором живет вместе с попугайчиком, собакой и пишущей машинкой Виктор Алексеевич Михайлов. Автор более 50 тысяч поговорок и афоризмов.

Еще нем­ножко и мо­его со­бесед­ни­ка не бы­ло бы вид­но из-за па­поч­но­го наг­ро­мож­де­ния. «Хва­тит, — кри­чу. — Ве­рю!» Он на­чина­ет раз­би­рать бу­маж­ную бар­ри­каду, а я его спра­шиваю:

— От­ку­да же вы это бо­гатс­тво чер­па­ете?

А он мне от­ве­ча­ет:

— Ес­ли вре­мя есть, слу­шай!

«Я дол­го не знал, где ро­дил­ся да­же, — на­чал расс­ка­зывать Вик­тор Алек­се­евич. — Толь­ко спус­тя го­ды инс­пек­тор при­юта со­об­щи­ла, что наш­ли ме­ня, бро­шен­ным в сто­лич­ном пар­ке. Бы­ло это пе­ред вой­ной. Слу­чай­ные про­хожие позд­но ве­чером ус­лы­шали крик груд­но­го ре­бен­ка. Пош­ли на го­лос и уви­дели мла­ден­ца, ле­жаще­го на му­равьиной ку­че. Так что, фак­ти­чес­ки, я моск­вич по рож­де­нию. Но в Моск­ве есть все, толь­ко нет там мо­его го­рюш­ка… Отп­ра­вили ме­ня в дет­дом стан­ции Удель­ная, Ра­менс­ко­го района.

Ког­да на­чались на­леты не­мец­ких са­моле­тов, ста­ли нас отп­рав­лять на ули­цу по сиг­на­лу «воз­душная тре­вога». Но в один из дней пря­мо на кры­ше дет­до­ма пос­та­вили «ре­вун». Мы об этом ни­чего не зна­ли. А нам всем тог­да бы­ло по 4-6 лет. Ночью за­гуде­ли са­моле­ты. И сра­зу вклю­чили эту жут­кую си­рену. От стра­ха де­ти по­бежа­ли спа­сать­ся на бал­кон. Де­ревян­ные пе­рила не вы­дер­жа­ли, и мы все по­сыпа­лись вниз, как кар­тошка.

Мне дос­та­лось боль­ше всех. Пос­ле трав­мы я ос­тался без ра­зума. Так и жил за­тем очень дол­го с мыш­ле­ни­ем поч­ти го­дова­лого ре­бен­ка. А па­мять, на удив­ле­ние, схва­тыва­ла все цеп­ко… Фе­номе­наль­ная па­мять про­яви­лась… В боль­ни­це ко мне ста­ла при­ходить ка­кая-то жен­щи­на, вся в бе­лом. Та­кая лас­ко­вая, доб­рая. Сла­дос­ти раз­ные при­носи­ла. Дол­го ме­ня на­веща­ла. А по­том кто-то ска­зал: «Так это же, Ви­тюша, ма­ма твоя!» Ну я и бро­сил­ся к ней в объятья. До сих пор пом­ню сле­зы и счастье то­го дня… Но на са­мом де­ле ме­ня та­ким об­ра­зом усы­нови­ли доб­рые лю­ди… Толь­ко я тог­да об этом ни­чего не знал.

Вско­ре заб­ра­ли ме­ня из дет­до­ма и по­вез­ли «до­мой». Еха­ли дол­го. Но ока­залось, что вой­на вслед за на­ми шла. Пом­ню стро­гую и доб­рую ба­буш­ку, ко­торая од­нажды ска­зала не­понят­ное сло­во: «Су­пос­тат сов­сем близ­ко. На­до ухо­дить». Ухо­дить я не хо­тел, и ме­ня на­чали уго­вари­вать, что по­ведут по­казы­вать кош­ку, уме­ющую расс­ка­зывать сказ­ки. И я с ра­достью сог­ла­сил­ся.

Шли ле­сом по до­роге. Ме­ня нес ка­кой-то сол­дат. Я его сра­зу невз­лю­бил. У не­го вин­товка ви­села на пле­че. И я от нее все вре­мя по­лучал тыч­ки. Еще у не­го по­чему-то бы­ли очень боль­шие усы. Ког­да на­лете­ли са­моле­ты с крес­та­ми, он бро­сил­ся со мной на зем­лю. На­валил­ся на ме­ня всей сво­ей тя­жестью. Я по­думал, что он ме­ня хо­чет за­душить. Стал его бить и кри­чать: «От­пусти, Бар­ма­лей!» А вок­руг ста­ли вы­рас­тать ка­кие-то жут­кие «цве­ты». По­чему-то они мне за­пом­ни­лись крас­ны­ми. Так я впер­вые уви­дел, как взры­ва­ют­ся ави­абом­бы. Сквозь гро­хот ус­лы­шал сло­ва сол­да­та: «Не бой­ся, хлоп­чик!» А в сле­ду­ющее мгно­венье ос­ко­лок ему сре­зал го­лову. Даль­ше — сплош­ная чер­но­та.

Ког­да я при­шел в се­бя, уви­дел улы­ба­ющуюся ба­буш­ку. Пом­ню, что это был тот же по­селок, из ко­торо­го мы пы­тались бе­жать. Но в нем уже бы­ли нем­цы. Де­душ­ка ра­ботал лес­ни­ком. Нем­цы схва­тили его на ка­кой-то про­секе и, ви­димо, не ра­зоб­равшись, объяви­ли пар­ти­заном. По­веси­ли его на мо­их гла­зах. Пом­ню, как ба­буш­ка за­вора­чива­ла ме­ня в по­дол и го­вори­ла: «Не на­до те­бе на это смот­реть!» А че­рез день приш­ли за ма­терью. Ког­да ста­ли ее вы­водить, ба­буш­ка вце­пилась в нее и не хо­тела от­пускать. Не­мец от­толк­нул ее. Она упа­ла, схва­тила ка­мень и швыр­ну­ла его в кон­во­иров. От­ве­тили ей ав­то­мат­ной оче­редью… Я пом­ню, как не­мец да­вал мне кон­фе­ту за кон­фе­той и сме­ял­ся. Я то­же сме­ял­ся, с пол­ным ртом кон­фет, и, до­воль­ный, тор­мо­шил ба­буш­ку, го­воря ей: «Не прит­во­ряй­ся, я знаю, что ты не спишь». Так я сра­зу ли­шил­ся, толь­ко что усы­новив­шей ме­ня семьи. Фа­милия у них бы­ла — Де­довы.

КА­ЛИКА ПЕ­РЕХО­ЖИЙ

На­вер­ное, нем­цы вско­ре отс­ту­пили, по­тому что по­вез­ли ме­ня с дру­гими деть­ми на Урал. Где-то под Сверд­лов­ском я вы­шел из по­ез­да и по­терял­ся. Вез­де ис­кал сво­их и не мог най­ти. Кри­чу, что есть мо­чи, а ник­то не отк­ли­ка­ет­ся. Вдруг слы­шу: «Во­робыш­ка… Во­робыш­ка, иди ко мне!» Тут я и уви­дел стар­ца с ок­ла­дис­той бо­родой. Это был сле­пой дед Ани­сий. Ни­щий. Стран­ник. Он сгреб ме­ня в охап­ку и за­кутал зи­пуном. Сог­рел. По­кор­мил. И стал я с ним хо­дить по де­рев­ням, буд­то по­водырь. Толь­ко ча­ще он сам нес ме­ня на пле­чах, да­же ког­да шли по уха­бис­тым до­рогам.

Дед Ани­сий был ка­ликой пе­рехо­жим. Пел пес­ни, расс­ка­зывал бы­лины. Но встре­чали его не как поп­ро­шай­ку ми­лос­ты­ни, а поч­ти как свя­того. В де­рев­нях тог­да ос­та­лись од­ни ба­бонь­ки, вы­жатые го­рем и бе­дами. Они са­ми в плуг впря­гались... Вой­на ведь шла… Ско­тину жа­лели боль­ше лю­дей. Пред­се­датель го­ворил: на ко­ровах па­хать нель­зя, сол­дат без мо­лока ос­та­вим!

Дед Ани­сий за­ходил в каж­дую из­бу и на­чинал петь: «Что ж ты, Пе­лаге­юш­ка, раз­во­дишь горь­кую сле­зу… Глянь, ту­чи тем­ные… Гля­ди-кась, Пе­лаге­юш­ка, со­кол твой яс­ный под­нялся… Ой да за­щитил он тво­их де­тушек, гал­чат ма­хонь­ких…»

И Пе­лаге­юш­ка, за­мучен­ная, расп­рям­ля­лась. Свет в гла­зах по­яв­лялся. Гор­достью пле­чи, как крыльями, раз­во­рачи­вались. На­деж­да про­буж­да­лась. А дед Ани­сий все пел и пел. Мне он ска­зал од­нажды: «Ког­да серд­це ре­вет, ког­да серд­це кри­чит, нель­зя с людь­ми обыч­ным язы­ком раз­го­вари­вать». А я ведь был де­биль­ным, тол­ком сло­во вы­мол­вить не мог. А он, как знал, что ко мне ра­зум вер­нется… Не со мной, а с мо­им бу­дущим раз­го­вари­вал.

Од­нажды по­дош­ли к реч­ке. Дед Ани­сий при­сел и го­ворит: «Во­робыш­ка, вер­нись к тет­ке Мат­ре­не, поп­ро­си чис­тое бе­лое по­лотен­це. Я по­бежал в де­рев­ню, а там сра­зу вспо­лоши­лись. К смер­ти – это. На бе­рег приш­ли, а дед Ани­сий уже не­живой. Так и умер, прис­ло­нив­шись к де­реву. Ле­доход как раз на ре­ке на­чал­ся.

По­том ме­ня, как бесп­ри­зор­ни­ка, сда­ли в дет­дом. Это ока­зал­ся тот же са­мый «мой» дет­дом, ко­торый эва­ку­иро­вали из Под­московья. Вос­пи­татель­ни­ца мне тог­да еще ска­зала: «Ви­дишь, Ви­тюша, ты как буд­то и не те­рял­ся. И до­кумен­ты на те­бя все у нас». Но за этим «как буд­то» был год странс­твий с де­дом Ани­си­ем. Как я те­перь по­нимаю — са­мый счаст­ли­вый год в мо­ей жиз­ни. Ниг­де и ни с кем мне не бы­ло так хо­рошо, как с ним. Пи­тались — кто что по­даст, а го­лод­ным ни­ког­да не был. На­вер­ное, по­тому, что ни­щему и скор­лу­па — яич­ко. И, ви­димо, дар мне ка­кой-то дед Ани­сий пе­редал. Все от не­го. И то, что я за­нял­ся пи­сатель­ством. И страсть к пу­тешест­ви­ям. И да­же пес­ни пою как он…»