«Склян­ка» на­ходит­ся быст­ро. И че­рез ми­нуту в возв­ра­ща­емом мне фла­кон­чи­ке о со­дер­жи­мом мож­но толь­ко вспо­минать.

–- Ему-то в го­роде не­зачем. Там мош­ки нет, — как бы выс­ка­зыва­ет мыс­ли вслух Лап­тев. И, пре­секая мое не­доволь­ство, про­из­но­сит:

— Ну, пош­ли что ли мель­ни­цу смот­реть.

По­нимаю, что все пре­дыду­щее бы­ло сво­еоб­разным спек­таклем. А опус­то­шен­ный фла­кон­чик — сим­во­личес­кие «ме­дяки в плош­ку». Вот толь­ко в ос­но­ве это­го предс­тав­ле­ния — жес­то­кие ре­алии су­щест­во­вания.

Дос­та­точ­но заг­ля­нуть в лап­тевс­кую из­бу. Пос­ре­дине — ог­ромная русс­кая печь. По бо­кам — ле­жан­ки. В угол­ке — ико­на. Все. Пол­ней­ший ас­ке­тизм. Боль­ше взгля­ду ос­та­новить­ся не на чем.

Но эта жизнь при лу­чине, от­ре­шен­ность от ми­ра — соз­на­тель­ный вы­бор Лап­те­ва. Он от­но­сит­ся к чис­лу са­мых на­бож­ных ста­рове­ров, ко­торые в ухо­де от соб­лазнов ви­дят свое спа­сение.

По­ка то­па­ем на мель­ни­цу, спра­шиваю Лап­те­ва о его от­но­шении к тем нем­но­гим еди­новер­цам, ко­торые на­чали по­лучать пен­сии.

— Не доб­ре это. Грех. За та­ких пок­лон не ло­жат. Но ка­жен про се­бя жи­вет.

Спра­шиваю не слу­чай­но. Же­на его пе­ред этим с со­жале­ни­ем об­ро­нит: «Сын-то Анд­рей по­собие на­чал от влас­ти брать».

Лап­тев об этом мол­чит. Ну и я боль­ное не тро­гаю. Тем бо­лее что он и так чем-то не до­волен. Вто­рой раз, как буд­то про се­бя, го­ворит, да не за­меча­ет, что вслух по­луча­ет­ся:

— Уй­ду я…О ду­ше на­до ду­мать. Сов­сем страх по­теря­ли. Для че­го жи­вут?

Лап­тев идет прих­ра­мывая. К то­му же и ру­ка по­кале­чен­ная под­ви­са­ет. Двад­цать лет на­зад изу­вечил его мед­ведь. Же­на как раз тог­да Дим­ку до­наши­вала.

Ра­нил ко­сола­пого кто-то из приш­лых не­опыт­ных охот­ни­ков. Мед­ведь зло­памят­ный, на­чина­ет мстить лю­бому че­лове­ку, ока­зав­ше­муся в тай­ге. И хо­тя ста­рове­ры мед­ве­жати­ну не едят, нуж­но бы­ло ид­ти до­бывать зве­ря.

Толь­ко не Лап­тев под­ка­ра­улил мед­ве­дя, а мед­ведь Лап­те­ва. Со­баки да­же тявк­нуть не ус­пе­ли, ког­да топ­ты­гин выс­ко­чил из-под ва­лежи­ны. Но на не­бесах Лап­те­ва, вид­но, еще не жда­ли. Выст­рел взя­того на под­мо­гу при­яте­ля отод­ви­нул смерть от его жиз­ни.

Та зло­получ­ная встре­ча с мед­ве­дем, про­изош­ла на бе­регу Ду­раков­ки. Позд­нее, здесь же, он пос­та­вит свою мель­ни­цу.

На уго­ре Лап­тев по­казы­ва­ет «чуд­ную шту­ку» — ка­мен­ный круг. Это — важ­ней­шая де­таль – жер­нов-бе­гунок, ко­торый, как го­ворит­ся в Биб­лии, ник­то не сме­ет взять, «ибо та­ковой бе­рет в за­лог ду­шу».

Жер­нов он вруч­ную вы­далб­ли­вал две зи­мы из скаль­ной глы­бы. «Ох и на­пина­ла ме­ня за не­го же­на. — вспо­мина­ет, пос­ме­иваясь, Лап­тев. — Скол­ки по всей из­бе ле­тели».

Поч­ти вся мель­ни­ца пост­ро­ена из де­рева. Пло­тины нет. Ду­раков­ка — реч­ка быст­рая, и си­лы те­чения впол­не хва­та­ет, что­бы кру­тить ло­пас­ти ко­леса. А ког­да мо­лоть не­чего — вся конс­трук­ция под­ни­ма­ет­ся во­ротом над во­дой.

Му­чил­ся Лап­тев «вся­ко», по­ка на­лажи­вал свое де­тище. По­нача­лу да­же ре­дук­тор был в ви­де ве­ревоч­ных пе­редач. А за­тем «вы­ехал в мир» и в Кир­сантьево раз­до­был «нуж­ну же­лезя­ку», а на бе­регу на­шел «ду­ру та­ку» — под­шипник. За день те­перь ме­шок зер­на пе­ремо­лоть — «ерун­да де­лов». «Нон­че все про­сят че­рему­ху на пи­роги смо­лоть».

Ве­ликая прос­то­та зак­лю­чена в этой мель­ни­це. И чувс­твую, как Лап­тев хо­чет вып­леснуть свою гор­дость, пох­ва­лить­ся уме­ни­ем, да сдер­жи­ва­ет се­бя. Сми­рен дол­жен быть ста­ро­об­ря­дец.

По­рази­тель­но, но де­лал он свою мель­ни­цу без вся­ких чер­те­жей, по па­мяти.

— Ви­дел я ее в Дуб­че­се, в детс­тве, ког­да там стар­цы жи­ли, — по­яс­ня­ет Лап­тев и не­ожи­дан­но на­чина­ет го­ворить рез­ко и от­ры­вис­то, как то­пором ру­бит: — Ох, бы­ла там мель­ни­ца! Кра­сива. Шес­тистен­на. Отец Си­ме­он, мой дя­дя, де­лал. Мас­тер — не че­та мне. А по­том не­чис­ти­ки за­яви­лись. Нас в об­ход пус­ти­ли. А са­ми по­зади с ог­нем. И да­вай все жечь, ру­шить. За­рево сто­яло...

Лап­тев уже не ста­ричок-ле­сови­чок. Бун­тарь с под­ня­той го­ловой:

— За­чем жечь? За­чем?! Кра­сота та­ка. Все ог­нем по­губи­ли. И до­ма руб­ле­ны, и пост­рой­ки. И вет­ря­ну мель­ни­цу... Это по­думать на­до... Это ж тру­дов столь­ко!

Лап­тев за­дыха­ет­ся от вос­по­мина­ний, как от горь­ко­го ды­ма. Гла­за на­чина­ют поб­лески­вать:

— Де­сят­ки лю­дей без кро­ва ос­та­вили. Не­чис­ти­ки. Без ду­ши. Ну, ска­жи?! Вот ку­рица бе­гат — нет у нее ду­ши. Ко­рова — без­душна. А, че­ловек? Это... Это ж — тво­ренье божье... А они ра­зор уст­ро­или... — Он за­мол­ка­ет и дол­го-дол­го сто­ит не­под­вижно.

Мель­нич­ное ко­лесо мед­ленно вра­ща­ет от­бе­лен­ный солн­цем вал, сма­зан­ный чер­ным дег­тем.

То, о чем расс­ка­зал Лап­тев, слу­чилось в 1951 го­ду на при­токе Ени­сея - Дуб­че­се.

Прос­лы­шав о том, что в та­еж­ной глу­хома­ни, за че­тыре сот­ни ки­ломет­ров от бли­жай­ших се­лений, прес­по­кой­но жи­вет боль­шая об­щи­на ста­рове­ров, ту­да нап­ра­вились «осо­бис­ты» с во­ору­жен­ным от­ря­дом. Схва­чен­ных лю­дей по­сади­ли на сде­лан­ные пло­ты и под кон­во­ем вы­вез­ли в ста­линс­кую дей­стви­тель­ность.

Для де­тей и жен­щин этот путь за­кон­чился вы­сел­ка­ми. Для муж­чин - ла­геря­ми, из ко­торых ма­ло кто вер­нулся об­ратно. Все­го тог­да пост­ра­дало око­ло сот­ни ста­рове­ров.

Та­еж­ных от­шель­ни­ков, не об­щавших­ся с ми­ром, об­ви­нили в аб­сурд­ном: в ан­ти­советс­кой аги­тации и ак­тивной под­рывной де­ятель­нос­ти. Гла­вой «конт­рре­волю­ци­он­ной ор­га­низа­ции» был наз­ван отец Си­ме­он — Са­фон Яков­ле­вич Лап­тев. Сре­ди ста­рове­ров он сла­вил­ся сво­ей пра­вед­ностью и ду­шев­ной чис­то­той. А еще, как ник­то дру­гой, умел де­лать мель­ни­цы. Он умер в ла­гере, от­ка­зав­шись при­нимать пи­щу.

Лень­ке Лап­те­ву в 1951 го­ду бы­ло де­сять лет. За­рево над ре­кой и об­го­ра­ющие крылья вет­ря­ка сто­ят у не­го пе­ред гла­зами до сих пор.

СЛУ­ЧИЛОСЬ НЕ­ВЕРО­ЯТ­НОЕ

Спус­тя со­рок лет пос­ле та­еж­ной дра­мы Лап­тев сам нач­нет стро­ить мель­ни­цу. В па­мять о Дуб­че­се и сво­ем ро­де. Мне он об этом не по­веда­ет. Расс­ка­жут дру­гие. Для Лап­те­ва я че­ловек из дру­гого ми­ра. Приш­лый. С та­кими ста­рове­ры схо­ду сок­ро­вен­ным не де­лят­ся. Меж­ду на­ми про­пасть во вре­мени.

Мы ра­зош­лись с ни­ми еще при ца­ре Алек­сее Ми­хай­ло­виче. Они – как бы из дру­гой Рос­сии. Не поз­навшие де­ления на ка­пита­лис­тов и про­лета­ри­ев, на «крас­ных» и «бе­лых», на ком­му­нис­тов и бес­партий­ных, на пра­вых и ле­вых. Из-за сво­ей дли­тель­ной обо­соб­леннос­ти ста­рове­ры, по су­ти, ста­ли неп­ризнан­ной на­род­ностью Рос­сии. Со сво­ими тра­дици­ями, осо­бен­ным ук­ла­дом и иск­лю­читель­ным ге­нофон­дом.

Ис­то­рия с бла­жен­ным Лап­те­вым бу­дет иметь не­ожи­дан­ное про­дол­же­ние. Уй­дет Лап­тев из Бур­но­го. По­тому что его еди­новер­цы ста­ли «пос­лабле­ние в ве­ре де­лать и гре­хи на ду­шу брать».

Ни­ког­да еще не бы­ло та­кого, что­бы ста­ро­об­ря­дец по­мощь при­нимал со сто­роны. А не так дав­но — слу­чилось не­веро­ят­ное. На лод­ке, че­рез по­роги, проб­рался к ним «чу­жой» свя­щен­ник с бла­гот­во­ритель­ны­ми по­дар­ка­ми. Ма­лень­кая, но оче­редь выст­ро­илась…

Лап­тев не вы­дер­жал. Ушел в скит от­шель­ни­ком. И сра­зу как-то пус­то ста­ло в Бур­ном без «вред­но­го» Лап­те­ва. Жил на са­мом от­ши­бе де­рев­ни – ме­шал. А ушел – об­ли­чать не­кому ста­ло. Ник­то из ста­рове­ров не ожи­дал, что их креп­кая ве­ра к шат­кости по­тянет­ся. Три с лиш­ним ве­ка жи­ли в пос­то­ян­ных го­нени­ях. Все тя­готы пе­режи­ли. Но, ока­залось, что к смер­ти за свои иде­алы под­го­тови­лись луч­ше, чем к при­шед­шей сво­боде.

Пом­ню, как Лап­тев, расс­та­ва­ясь со мной, ска­жет:

— Вы там в ми­ру те­ляви­зоры все слу­ша­ете. Так и не за­мети­те, как лякт­рон­на ду­ша вмес­то нас­то­ящей ста­нет… Но, это ва­ше де­ло. А вот ве­рев­ку ты, Хрис­та ра­ди, приш­ли с ока­зи­ей. Се­ти сов­сем ху­дые ста­ли…

Про­щались мы с ним на при­гор­ке. Та­еж­ная даль отк­ры­лась — за­вора­жива­ющая. С ле­вого бе­рега — го­вор­ли­вая Ду­раков­ка. С про­тиво­полож­но­го — реч­ка Ро­дина. Пос­ре­дине — стре­митель­ный, труд­нопро­ходи­мый по­рог Бур­ный. А вок­руг — не­ог­лядная тай­га. И те­перь где-то там, вда­ли от ми­ра, жи­вет в сво­ей из­бушке неп­ри­мири­мый и бла­жен­ный ста­ровер Лап­тев. По­гова­рива­ют, что ушел он в скит на Дуб­че­се. 

«Может с них и начнется нравственное возрождение России, — скажет мне В.П. Астафьев о староверах. – Они многое сумели сохранить в себе истинного. То, что мы растеряли». А в конце жизни писатель напишет свои «автобиографические заметки», из которых станет ясно, из какого он роду-племени: «По деревенскому преданию, мой прадед Яков Максимович Астафьев (Мазов) пришел в Сибирь из Каргопольского уезда, Архангельской губернии, со слепою бабушкой как поводырь. Происходил он из старообрядческой семьи, не пил горькую, не курил, молился наособицу, был от рождения башковит и в преклонном возрасте тучен телом.

…Будучи еще подростком, прадед мой подался в верховские енисейские села, где нанимался работником на водяные мельницы. …На капиталы, нажитые трудом праведным, Яков Максимович построил мельницу на речке Бадалык за городом Красноярском...»

Читать дальше "Не все на Руси караси..."