ОБГОРЕВШИЕ КРЫЛЬЯ
«Склянка» находится быстро. И через минуту в возвращаемом мне флакончике о содержимом можно только вспоминать.
–- Ему-то в городе незачем. Там мошки нет, — как бы высказывает мысли вслух Лаптев. И, пресекая мое недовольство, произносит:
— Ну, пошли что ли мельницу смотреть.
Понимаю, что все предыдущее было своеобразным спектаклем. А опустошенный флакончик — символические «медяки в плошку». Вот только в основе этого представления — жестокие реалии существования.
Достаточно заглянуть в лаптевскую избу. Посредине — огромная русская печь. По бокам — лежанки. В уголке — икона. Все. Полнейший аскетизм. Больше взгляду остановиться не на чем.
Но эта жизнь при лучине, отрешенность от мира — сознательный выбор Лаптева. Он относится к числу самых набожных староверов, которые в уходе от соблазнов видят свое спасение.
Пока топаем на мельницу, спрашиваю Лаптева о его отношении к тем немногим единоверцам, которые начали получать пенсии.
— Не добре это. Грех. За таких поклон не ложат. Но кажен про себя живет.
Спрашиваю не случайно. Жена его перед этим с сожалением обронит: «Сын-то Андрей пособие начал от власти брать».
Лаптев об этом молчит. Ну и я больное не трогаю. Тем более что он и так чем-то не доволен. Второй раз, как будто про себя, говорит, да не замечает, что вслух получается:
— Уйду я…О душе надо думать. Совсем страх потеряли. Для чего живут?
Лаптев идет прихрамывая. К тому же и рука покалеченная подвисает. Двадцать лет назад изувечил его медведь. Жена как раз тогда Димку донашивала.
Ранил косолапого кто-то из пришлых неопытных охотников. Медведь злопамятный, начинает мстить любому человеку, оказавшемуся в тайге. И хотя староверы медвежатину не едят, нужно было идти добывать зверя.
Только не Лаптев подкараулил медведя, а медведь Лаптева. Собаки даже тявкнуть не успели, когда топтыгин выскочил из-под валежины. Но на небесах Лаптева, видно, еще не ждали. Выстрел взятого на подмогу приятеля отодвинул смерть от его жизни.
Та злополучная встреча с медведем, произошла на берегу Дураковки. Позднее, здесь же, он поставит свою мельницу.
На угоре Лаптев показывает «чудную штуку» — каменный круг. Это — важнейшая деталь – жернов-бегунок, который, как говорится в Библии, никто не смеет взять, «ибо таковой берет в залог душу».
Жернов он вручную выдалбливал две зимы из скальной глыбы. «Ох и напинала меня за него жена. — вспоминает, посмеиваясь, Лаптев. — Сколки по всей избе летели».
Почти вся мельница построена из дерева. Плотины нет. Дураковка — речка быстрая, и силы течения вполне хватает, чтобы крутить лопасти колеса. А когда молоть нечего — вся конструкция поднимается воротом над водой.
Мучился Лаптев «всяко», пока налаживал свое детище. Поначалу даже редуктор был в виде веревочных передач. А затем «выехал в мир» и в Кирсантьево раздобыл «нужну железяку», а на берегу нашел «дуру таку» — подшипник. За день теперь мешок зерна перемолоть — «ерунда делов». «Нонче все просят черемуху на пироги смолоть».
Великая простота заключена в этой мельнице. И чувствую, как Лаптев хочет выплеснуть свою гордость, похвалиться умением, да сдерживает себя. Смирен должен быть старообрядец.
Поразительно, но делал он свою мельницу без всяких чертежей, по памяти.
— Видел я ее в Дубчесе, в детстве, когда там старцы жили, — поясняет Лаптев и неожиданно начинает говорить резко и отрывисто, как топором рубит: — Ох, была там мельница! Красива. Шестистенна. Отец Симеон, мой дядя, делал. Мастер — не чета мне. А потом нечистики заявились. Нас в обход пустили. А сами позади с огнем. И давай все жечь, рушить. Зарево стояло...
Лаптев уже не старичок-лесовичок. Бунтарь с поднятой головой:
— Зачем жечь? Зачем?! Красота така. Все огнем погубили. И дома рублены, и постройки. И ветряну мельницу... Это подумать надо... Это ж трудов столько!
Лаптев задыхается от воспоминаний, как от горького дыма. Глаза начинают поблескивать:
— Десятки людей без крова оставили. Нечистики. Без души. Ну, скажи?! Вот курица бегат — нет у нее души. Корова — бездушна. А, человек? Это... Это ж — творенье божье... А они разор устроили... — Он замолкает и долго-долго стоит неподвижно.
Мельничное колесо медленно вращает отбеленный солнцем вал, смазанный черным дегтем.
То, о чем рассказал Лаптев, случилось в 1951 году на притоке Енисея - Дубчесе.
Прослышав о том, что в таежной глухомани, за четыре сотни километров от ближайших селений, преспокойно живет большая община староверов, туда направились «особисты» с вооруженным отрядом. Схваченных людей посадили на сделанные плоты и под конвоем вывезли в сталинскую действительность.
Для детей и женщин этот путь закончился выселками. Для мужчин - лагерями, из которых мало кто вернулся обратно. Всего тогда пострадало около сотни староверов.
Таежных отшельников, не общавшихся с миром, обвинили в абсурдном: в антисоветской агитации и активной подрывной деятельности. Главой «контрреволюционной организации» был назван отец Симеон — Сафон Яковлевич Лаптев. Среди староверов он славился своей праведностью и душевной чистотой. А еще, как никто другой, умел делать мельницы. Он умер в лагере, отказавшись принимать пищу.
Леньке Лаптеву в 1951 году было десять лет. Зарево над рекой и обгорающие крылья ветряка стоят у него перед глазами до сих пор.
СЛУЧИЛОСЬ НЕВЕРОЯТНОЕ
Спустя сорок лет после таежной драмы Лаптев сам начнет строить мельницу. В память о Дубчесе и своем роде. Мне он об этом не поведает. Расскажут другие. Для Лаптева я человек из другого мира. Пришлый. С такими староверы сходу сокровенным не делятся. Между нами пропасть во времени.
Мы разошлись с ними еще при царе Алексее Михайловиче. Они – как бы из другой России. Не познавшие деления на капиталистов и пролетариев, на «красных» и «белых», на коммунистов и беспартийных, на правых и левых. Из-за своей длительной обособленности староверы, по сути, стали непризнанной народностью России. Со своими традициями, особенным укладом и исключительным генофондом.
История с блаженным Лаптевым будет иметь неожиданное продолжение. Уйдет Лаптев из Бурного. Потому что его единоверцы стали «послабление в вере делать и грехи на душу брать».
Никогда еще не было такого, чтобы старообрядец помощь принимал со стороны. А не так давно — случилось невероятное. На лодке, через пороги, пробрался к ним «чужой» священник с благотворительными подарками. Маленькая, но очередь выстроилась…
Лаптев не выдержал. Ушел в скит отшельником. И сразу как-то пусто стало в Бурном без «вредного» Лаптева. Жил на самом отшибе деревни – мешал. А ушел – обличать некому стало. Никто из староверов не ожидал, что их крепкая вера к шаткости потянется. Три с лишним века жили в постоянных гонениях. Все тяготы пережили. Но, оказалось, что к смерти за свои идеалы подготовились лучше, чем к пришедшей свободе.
Помню, как Лаптев, расставаясь со мной, скажет:
— Вы там в миру телявизоры все слушаете. Так и не заметите, как ляктронна душа вместо настоящей станет… Но, это ваше дело. А вот веревку ты, Христа ради, пришли с оказией. Сети совсем худые стали…
Прощались мы с ним на пригорке. Таежная даль открылась — завораживающая. С левого берега — говорливая Дураковка. С противоположного — речка Родина. Посредине — стремительный, труднопроходимый порог Бурный. А вокруг — неоглядная тайга. И теперь где-то там, вдали от мира, живет в своей избушке непримиримый и блаженный старовер Лаптев. Поговаривают, что ушел он в скит на Дубчесе.
«Может с них и начнется нравственное возрождение России, — скажет мне В.П. Астафьев о староверах. – Они многое сумели сохранить в себе истинного. То, что мы растеряли». А в конце жизни писатель напишет свои «автобиографические заметки», из которых станет ясно, из какого он роду-племени: «По деревенскому преданию, мой прадед Яков Максимович Астафьев (Мазов) пришел в Сибирь из Каргопольского уезда, Архангельской губернии, со слепою бабушкой как поводырь. Происходил он из старообрядческой семьи, не пил горькую, не курил, молился наособицу, был от рождения башковит и в преклонном возрасте тучен телом.
…Будучи еще подростком, прадед мой подался в верховские енисейские села, где нанимался работником на водяные мельницы. …На капиталы, нажитые трудом праведным, Яков Максимович построил мельницу на речке Бадалык за городом Красноярском...»
Читать дальше "Не все на Руси караси..."
