В живых в Сибири из современных писателей-классиков остался только Валентин Распутин. Но его голос почти не слышен. Я приехал в Иркутск, чтобы встретиться с ним. Узнать о причинах его своеобразного затворничества. Ведь после появления повести «Пожар», в последующие семнадцать лет, он напомнил о своем существовании всего лишь несколькими рассказами.

Но было еще и другое. Более важное…

Не давал покоя разговор в больнице с Виктором Петровичем Астафьевым. Он уже чувствовал тогда, что жить ему осталось совсем немного. «Болезненных» тем я с ним не затрагивал. Тем более, не касался его разлада с Распутиным. Два величайших художника после многих лет душевного единения, стали, как враги. Различия в общественных позициях образовали в их отношениях непреодолимую пропасть.

Ир­кутс­кая встре­ча мне нуж­на бы­ла в пер­вую оче­редь, что­бы расс­ка­зать об этом ас­тафьевс­ком отк­ро­вении… Как ка­мень с ду­ши снять. Ко­неч­но, хо­телось по­гово­рить еще и о Си­бири, и о “его” Бай­ка­ле.

— О чем раз­го­вари­вать?! За­чем?! Ко­му это сей­час нуж­но! – ка­тего­рич­но заз­ву­чал из те­лефон­ной труб­ки го­лос Рас­пу­тина. – Я боль­ше двад­ца­ти лет за­нимал­ся пуб­ли­цис­ти­кой. В том чис­ле и Бай­ка­лом. Ни­чего не из­ме­нилось… И во­об­ще мне не­ког­да. Пос­ле­завт­ра уез­жаю на ро­дину.

С боль­шим тру­дом, но мы все же до­гово­рились встре­тить­ся на сле­ду­ющий день, прав­да, с его неп­ре­мен­ным ус­ло­ви­ем: «Не боль­ше пят­надца­ти ми­нут на весь раз­го­вор».

Неж­данно вы­пав­шее сво­бод­ное вре­мя я пот­ра­тил на про­гул­ки по ста­рому Ир­кутс­ку и бе­седы с го­рожа­нами о Рас­пу­тине. Из двад­ца­ти че­ловек — че­тыр­надцать зна­ли, о ком идет речь. Боль­ше то­го — ни от од­но­го из них я не ус­лы­шал дур­но­го сло­ва о Рас­пу­тине. Не по­мог­ло и обост­ре­ние раз­го­воров, на­поми­нани­ем о его учас­тии в по­лити­ке. В от­вет зву­чало: «А ка­кое он име­ет к это­му от­но­шение!» Все прос­то гор­ди­лись зна­мени­тым зем­ля­ком, прав­да, сов­сем не зная, чем он сей­час за­нима­ет­ся и по­чему да­же в род­ном Ир­кутс­ке его по­яв­ле­ние на лю­дях ста­ло боль­шой ред­костью.

Сво­еоб­разную чер­ту под на­шими раз­го­вора­ми под­вел сво­бод­ный ху­дож­ник Алек­сандр Че­года­ев. По­сето­вав на дав­ний от­каз Рас­пу­тина в по­зиро­вании для порт­ре­та, он уве­рен­но за­явил: «Да­же ес­ли он боль­ше ни­чего не на­пишет, все рав­но вой­дет в ис­то­рию как ве­личай­ший пи­сатель. Его «Про­щание с Ма­терой», «Пос­ледний срок», «Жи­ви и пом­ни» — бу­дут чи­тать дол­го».

Я по­нял, что те, от­ве­ден­ные для бе­седы ни­щенс­кие чет­верть ча­са ни­чего не да­дут в пос­ти­жении Рас­пу­тина. Нуж­но ехать с ним на ро­дину, в да­лекий Усть-Удинс­кий район, от­ку­да он по­шел во взрос­лую жизнь.

Хо­телось по­нять, как этот маль­чиш­ка из го­лыть­бы, знав­ший «яб­ло­ки толь­ко по кар­тинкам», а да­лекий го­род по расс­ка­зам, – вы­бил­ся, как го­вори­ли рань­ше, в лю­ди.

Он был из та­кой глу­бин­ки, что стал пер­вым в сво­ей Ата­лан­ке, кто по­ехал в рай­центр за… сред­ним об­ра­зова­ни­ем. И по­ка он страст­но пос­ти­гал уче­бу, по­могав­шая ему мать сгор­би­лась от тас­ка­ния во­ды в ка­зен­ную ба­ню.

Ему с са­мого на­чала бы­ло боль­ше уго­това­но по­терять­ся в этой жиз­ни. И ник­то бы за это не осу­дил.

К СА­МОМУ СЕ­БЕ

Рас­пу­тин при­нял ме­ня не­довер­чи­во. Для ан­гарцев это ха­рак­терно. Сна­чала про­щупа­ют твои на­мере­ния, а по­том или най­дут мяг­кий пред­лог ука­зать на дверь, или ода­рят хле­босоль­ным гос­тепри­имс­твом.

Мы бе­седу­ем о Си­бири, а меж­ду на­ми нез­ри­мо си­дит нас­то­рожен­ная пти­ца об­ще­ния. Чувс­тву­ет­ся: од­но не­вер­ное сло­во, слов­но хруст вет­ки под но­гой, и она стремг­лав бро­сит­ся в не­бес­ную синь отк­ры­того ок­на. Ни дик­то­фон, ни блок­нот я так и не ре­шил­ся дос­тать. На­конец, ду­шев­ные ка­мер­тончи­ки све­рены.

Ут­ром едем в Усть-Уду.

За­тесь пер­вая («за­теся­ми» в Си­бири на­зыва­ют за­руб­ки на па­мять). За Рас­пу­тиным не за­ез­жа­ем, он при­ходит к ав­то­бусу пе­шоч­ком, с тя­желым гру­зом книг. Свою но­шу, как крест, всег­да не­сет сам, не поз­во­ляя да­же близ­ко­му ок­ру­жению по­дыг­ры­вать его из­вест­нос­ти.

В ав­то­бусе ник­то из по­пут­чи­ков не са­дит­ся ря­дом с Рас­пу­тиным. Это пра­во, как до­рогой по­дарок, ус­ту­па­ют мне. И я его при­нимаю с бла­годар­ностью.

— Ва­лен­тин Гри­горьевич, у ме­ня та­кое чувс­тво, что сей­час вы, как Иг­ре­ня из «Пос­ледне­го сро­ка», вы­ез­жа­ете на ха­рак­те­ре?

— Мо­жет быть. Сом­не­ния, по прав­де го­воря, по­сеща­ют час­то. Уны­ние то­же слу­ча­ет­ся. Иног­да и без­на­деж­ность пол­ная бы­ва­ет. Но нель­зя… Нель­зя это­му под­да­вать­ся. И глав­ное – нель­зя свое мрач­ное наст­ро­ение выс­ка­зывать пуб­лично. Это же ска­зыва­ет­ся на дру­гих.

— Тя­жело вам бы­ло про­бивать­ся к приз­на­нию из сво­ей род­ной Ата­лан­ки?

— А у ме­ня все как-то са­мо со­бой по­луча­лось. Шко­ла. Уни­вер­си­тет. Еще до его окон­ча­ния на­чал ра­ботать в ир­кутс­кой мо­лодеж­ной га­зете, где бы­ла по-нас­то­яще­му твор­ческая обс­та­нов­ка. Из один­надца­ти жур­на­лис­тов – семь чле­нов Со­юза пи­сате­лей. Все пи­сали расс­ка­зы, и я пи­сал. По­том – «мо­лодеж­ка» в Крас­но­ярс­ке…

— Вы на­чина­ете расс­ка­зывать би­ог­ра­фию…

— А что вы хо­тите ус­лы­шать?! Ну, бы­ла у ме­ня лом­ка. Пос­ле де­рев­ни ра­бота в га­зетах пот­ре­бова­ла ни­вели­ров­ки язы­ка. И мне при­ходи­лось под­да­вать­ся на это. Ло­мать се­бя. Но очень ско­ро я опа­мято­вал­ся и по­нял, что это не мое. И как толь­ко я вер­нулся к род­но­му язы­ку – мне ста­ло го­раз­до лег­че…