В селе Бичура, что на самом юге Бурятии, «последняя попытка» Петра Зоркольцева «жить по любви» длилась 18 лет. В конце концов, жена с тещей выставили его за порог.

Я спра­шивал у мест­ных: «Пил, на­вер­ное, силь­но?»

— Пет­ру­ха-то?! Не боль­ше, чем дру­гие, — по­яс­ни­ли мне, от­ды­хав­шие на за­валин­ке, би­чур­цы. — Он и де­тей усы­новил, да толь­ко, как пе­рест­рой­ка на­чалась, — без ра­боты ос­тался. У нас тог­да поч­ти все предп­ри­ятия раз­ва­лились. А как пе­рес­тал при­носить зарп­ла­ту, так и стал он ни­кому не нуж­ным...

— Они ме­ня, счи­тай, с ко­раб­ля спи­сали. А я гор­дый, ска­зал: ни­чего, я — му­жик, за­цеп­люсь! Толь­ко те­ща, хоть и злая, но ум­ню­ща бы­ла… Вдо­гон­ку мне съяз­ви­ла: чем ты за­цепишь­ся?

В этом мес­те Петр Зор­коль­цев гряз­но ма­терит­ся и вы­да­ет на­болев­шее:

— Я же, ког­да ухо­дил, на лю­дей на­де­ял­ся. Ду­мал, не да­дут про­пасть. Сколь­ко лет здесь про­рабо­тал… Пол­жизни.

Он тог­да дол­го-дол­го хо­дил по Би­чуре, по­ка не по­нял, что притк­нуть­ся ему не­куда и все при­дет­ся на­чинать с ну­ля. А единс­твен­ным мес­том в се­ле, ко­торое бы­ло ни­кому не нуж­ным, как и он сам, ока­залось не­удобье ря­дом со свал­кой.

24 ок­тября Петр Зор­коль­цев стал рыть там зем­лянку. На его бе­ду зи­ма в тот год то­же не­ожи­дан­но выс­та­вила осень за по­рог рань­ше вре­мени.

Так де­сять лет на­зад на­чалась эта ис­то­рия. Та­ких, как Пет­ру­ха, в тот пе­релом­ный пе­ри­од ока­зались в стра­не мил­ли­оны. Си­ту­ации раз­ные, а бе­зыс­ходность выш­ла у всех оди­нако­вая. Она и толк­ну­ла обез­до­лен­ных в под­ва­лы и на го­родс­кие чер­да­ки. «Бом­жи», вов­се не ка­леки, ста­ли за­раба­тывать се­бе на жизнь поп­ро­шай­ни­чест­вом. И людс­кое сост­ра­дание до сих пор кор­мит в стра­не бесс­чет­ное ко­личест­во по­доб­ных лю­дей. При этом аб­со­лют­но не об­ра­щая вни­мание на тех, кто не про­сит, но на са­мом де­ле боль­ше дру­гих нуж­да­ет­ся в на­шей по­мощи.

— Я ведь по­шел тог­да во власть на­шу на­род­ную, — по­ведал мне Зор­коль­цев. — Спро­сил: мо­жет, под­со­бите, ма­лень­ко, что­бы за жизнь за­цепить­ся? А мне от­ве­тили: ты же еще не пен­си­онер. Сам вы­караб­ки­вай­ся!

Вот тут и воз­ни­ка­ет глав­ный воп­рос: мож­но ли «вы­караб­кать­ся», ког­да «ни ко­ла ни дво­ра», а в кар­ма­не, лишь ме­лочь на пач­ку «При­мы»? И, нуж­но ли во­об­ще «вы­караб­ки­вать­ся»? Воз­можно, про­шение ми­лос­ты­ни — это не пос­тыдное уни­жение, а спра­вед­ли­вый укор на­шему че­лове­чес­ко­му уст­рой­ству?

О СУДЬ­БЕ

— Пер­вый хлеб я ис­пек из ов­са, ко­торым ло­шадей кор­мят, — вспо­мина­ет на­чало сво­ей «эпо­пеи» Зор­коль­цев. — Поп­ро­бовал. Нев­кусные и ко­лючие ле­пеш­ки по­лучи­лись… Да, ду­маю, по­пал я в пе­реп­лет. Не слад­ко… А на жизнь я се­бе тог­да за­раба­тывал бу­тыл­ка­ми со свал­ки. Со­бирал их и вез в ма­газин на сво­ем «Ка­мАЗе» — это у ме­ня ко­рыто та­кое на ко­лесах. Три ки­ломет­ра — ту­да. Три — об­ратно.

Его путь про­легал ми­мо шко­лы. Маль­чиш­ки со­бира­лись гурь­бой и кри­чали ему вслед: «Бомж!» Он до сих пор бо­ит­ся это­го сло­ва. Для не­го оно все рав­но, что воз­ле уха ку­вал­дой ко­лотить по жес­тя­ному ко­рыту: бомж, бомж, бомж… «Страш­ное сло­во, — го­ворит мне Пет­ру­ха. — Я в од­ной ко­рей­ской книж­ке про­читал, что че­ловек, отор­ванный от зем­ли, как са­молет без крыльев. Так оно и есть».

Что­бы не быть «бом­жем», он сра­зу на­чал стро­ить «теп­ляк-вре­мян­ку». Об­ломки кир­пи­чей и дос­ки на­ходил на свал­ке. Та­щил все на се­бе. Пять дней тяг­ло­вой ло­шадью ра­ботал. Три сле­ду­ющих – ка­мен­щи­ком и плот­ни­ком. «От­ды­хал» он толь­ко тог­да, ког­да ве­чером шел со­бирать бу­тыл­ки. Без это­го обой­тись бы­ло нель­зя. И хо­тя всех де­нег хва­тало толь­ко на ежед­невную ки­тай­скую лап­шу, но бла­года­ря ней он и не умер с го­лоду в сво­ей зем­лянке.

— И еще я стол­бы в по­ле на­ходил и во­лочил их, как бур­лак, — он го­ворит это мне, и я ви­жу, как от од­них толь­ко вос­по­мина­ний его ли­цо пе­река­шива­ет­ся от бо­ли. — Тог­да я по­нял, что та­кое — ка­тор­га. На­дор­вался силь­но. Спи­ну сор­вал и был пе­ри­од — плас­том ле­жал. По сан­ти­мет­рам в день дви­гал­ся. Но это бы­ла моя судь­ба. А ее, как ни ста­рай­ся, не обой­дешь и не объедешь.

— Мыс­ли не по­сеща­ли…

— …Ру­ки на се­бя на­ложить? Ни­ког­да. В каж­дом из нас долж­но быть му­жест­во вы­жива­ния. Вот я сам се­бе и дал при­каз: вы­жить! А ес­ли «вы­жить» – зна­чит жить! Это не я при­думал. Так один бу­рятс­кий пи­сатель на­писал.

— Го­лод­ным час­то си­дите?

— Что ты! Я сей­час уже не го­лодую. По три ра­за в день суп ва­рю. Пер­вых два го­да бы­ло тя­жело. То был ро­ковой пе­ри­од. Слу­чалось и со­баку уконт­ра­буби­вал. Ко­рей­ская кух­ня… Бы­ло та­кое, ког­да сов­сем к краю под­хо­дил.

Ны­неш­ний его «суп» — это ког­да «в сва­рен­ную кар­тошку бро­са­ет­ся горсть му­ки, и по­луча­ет­ся, как пой­ло», ко­торым «где со­бак по­кор­мишь, где сам…».

Еще в на­чале стро­итель­ства он смек­нул, что бу­тыл­ки со щер­бинкой и про­чую нес­тандарт­ную стек­ло­тару то­же мож­но вмес­то кир­пи­чей ис­поль­зо­вать. Так и по­явил­ся на ок­ра­ине его ка­мен­но-«хрус­таль­ный» дво­рец с бань­кой и са­рай­чи­ком. Раст­вор, прав­да, приш­лось де­лать сла­бова­тень­кий: на гли­не и пес­ке. По­тому что це­мент на свал­ку не выб­ра­сыва­ют.

О СЕ­БЕ

Он ве­дет ме­ня в ого­род. И, вый­дя на прос­тор, с ра­достью по­яс­ня­ет:

— Ви­дишь, тут у ме­ня це­лый кол­хоз мо­жет раз­местить­ся. Все это те­перь за мной офи­ци­аль­но зак­репле­но. Пять­де­сят пять со­ток зем­ли! Бро­совая зем­ля бы­ла, а я ее в по­рядок при­вел. То­же силь­но на­мучил­ся… 3-4 го­да пласт шиб­ко дол­бил. Пы­рей вы­живал. А его вы­жить, что ку­лака вы­селить…

Я хва­лю его, по­тому что зем­ля ухо­жена. Еще ког­да к не­му шел, спра­шивал у про­хожих о Зор­коль­це­ве. Мне охот­но со­об­щи­ли, что, нес­мотря на тя­готы, до во­ровс­тва он ни ра­зу не опус­тился. А маль­чиш­ки по­дели­лись сво­ими наб­лю­дени­ями: «Дя­дя Пе­тя все вре­мя в ого­роде во­зит­ся».

— Зна­ешь, я ведь в кар­тошку, пос­те­пен­но, как в со­седс­ку дев­ку, влю­бил­ся. Ду­маю: зай­мусь по-нас­то­яще­му зем­ле­дели­ем. Са­мое хо­рошее это де­ло! Книж­ку по кар­то­феле­водс­тву изу­чил. Прав­да, зем­ля у ме­ня здесь не бра­вая. Кар­тошка мел­кая ро­дит­ся. Но я каж­дый год поч­ву при­хора­шиваю. Во­до­от­водную ка­наву вы­копал. Мо­жет, и дож­дусь боль­шо­го уро­жая.

Он ве­дет ме­ня даль­ше, ми­мо но­вень­кой теп­ли­цы, к ог­ромной яме:

— Под­вал вто­рой де­лаю. С осо­бой сис­те­мой вен­ти­ляции. Ока­зыва­ет­ся, ког­да кар­тошку вы­копашь, она от­да­ет уг­ле­кис­лый газ и для ее кре­пос­ти и сох­раннос­ти нуж­но, что­бы все из нее выш­ло. Ина­че про­падет она, а та, что ос­та­нет­ся — гор­чить бу­дет. Так и че­ловек, на­вер­ное, без сво­боды пор­тится.

Зор­коль­цев глу­боко взды­ха­ет, смот­рит ку­да-то вдаль и про­из­но­сит:

— О чем я сей­час жа­лею… Мне бы на­до не пять раз же­нить­ся, а хо­тя бы для на­чала, пять то­мов книг про­читать и всю со­ветс­кую эн­цикло­педию. Ум-то при­ходит от книг, от лю­дей и от сно­ров­ки… Я те­перь все вре­мя на му­сорян­ке кни­ги ищу. Лю­ди их сей­час вов­сю выб­ра­сыва­ют… Ка­кие кни­ги выб­ра­сыва­ют! Вот од­но­го аме­риканс­ко­го ав­то­ра… Эрик Си­гал на­зыва­ет­ся. Как сад­ко он пи­шет! Серд­це ведь ще­мит от его ис­то­рии про лю­бовь.

А вот еще пос­лу­шай… У Исая Ка­лаш­ни­кова про­читал: кни­га — это не толь­ко хра­нили­ще и сок­ро­вищ­ни­ца ума че­лове­чес­ко­го. Я бы ска­зал: кни­га — это боль­шее… Это — им­пульс во Все­лен­ной ума че­лове­чес­ко­го. Вот и вы­ходит: кто не лю­бит кни­ги, — ка­кой он че­ловек?!

— А что же рань­ше книж­ки-то не чи­тали?

— Шиб­ко не на­до бы­ло. А по­том про­читал од­ну-дру­гую, по­думал: ел­ки-пал­ки – это же ок­но в мир! Ме­ня судь­ба сю­да заб­ро­сила, и по­лучи­лось, что стал я для се­бя все за­ново отк­ры­вать. И се­бя в том чис­ле. Прос­то­го му­жика. Крестьяни­на.