Ег­да при­еха­ли на Ша­манс­кой по­рог, на встре­чю прип­лы­ли лю­ди иные к нам, а с ни­ми две вдо­вы - од­на лет в 60, а дру­гая и боль­ши; пло­вут пост­ри­щись в мо­нас­тырь. А он, Паш­ков, стал их во­рочать и хо­чет за­муж от­дать. И я ему стал го­ворить: "по пра­вилам не по­доба­ет та­ковых за­муж да­вать". И чем бы ему, пос­лу­шав ме­ня, и вдов от­пустить, а он взду­мал му­чить ме­ня, осер­дясь. На дру­гом, Дол­гом по­роге стал ме­ня из до­щен­ни­ка вы­бивать: "для-де те­бя до­щен­ник ху­до идет! ере­тик-де ты! по­ди-де по го­рам, а с ка­зака­ми не хо­ди!" О, го­ре ста­ло! Го­ры вы­сокия, деб­ри неп­ро­ходи­мыя, утес ка­мен­ной, яко сте­на сто­ит, и пог­ля­деть - за­ломя го­лову! В го­рах тех об­ре­та­ют­ся змеи ве­ликие; в них же ви­та­ют гу­си и ути­цы - пе­рие крас­ное, во­роны чер­ные, а гал­ки се­рые; в тех же го­рах ор­лы, и со­колы, и кре­чаты, и ку­рята ин­дей­ские, и ба­бы, и ле­беди, и иные ди­кие - мно­гое мно­жест­во, пти­цы раз­ные. На тех го­рах гу­ля­ют зве­ри мно­гие ди­кие: ко­зы, и оле­ни, и зуб­ри, и ло­си, и ка­баны, вол­ки, ба­раны ди­кие - во очию на­шу, а взять нель­зя! На те го­ры вы­бивал ме­ня Паш­ков, со зверь­ми, и со зми­ями, и со пти­цами ви­тать. И аз ему ма­лое пи­саней­це на­писал, си­це на­чало: "Че­лове­че! убой­ся бо­га, се­дяща­го на хе­руви­мех и при­зира­юща­го в без­ны, его же тре­пещут не­бес­ныя си­лы и вся тварь со че­лове­ки, един ты пре­зира­ешь и не­удобс­тво по­казу­ешь", - и про­чая; там мно­гонь­ко пи­сано; и пос­лал к не­му. А се бе­гут че­ловек с пять­де­сят: взя­ли мой до­щен­ник и пом­ча­ли к не­му, - верс­ты три от не­го сто­ял. Я ка­закам ка­ши на­варил да корм­лю их; и они, бед­ные, и едят и дро­жат, а иные, гля­дя, пла­чют на ме­ня, жа­ле­ют по мне. При­вели до­щен­ник; взя­ли ме­ня па­лачи, при­вели пе­ред не­го. Он со шпа­гою сто­ит и дро­жит; на­чал мне го­ворить: "поп ли ты или рос­поп 44?" И аз от­ве­щал: "аз есмь Ав­ва­кум про­топоп; го­вори: что те­бе де­ло до ме­ня?" Он же рык­нул, яко ди­вий 45 зверь, и уда­рил ме­ня по що­ке, та­же по дру­гой и па­ки в го­лову, и сбил ме­ня с ног и, че­кан 46 ух­ва­тя, ле­жаче­ва по спи­не уда­рил триж­ды и, раз­бо­лок­ши 47, по той же спи­не семь­де­сят два уда­ра кну­том. А я го­ворю: "гос­по­ди Ису­се Хрис­те, сы­не бо­жий, по­могай мне!" Да то ж, да то ж бесп­рес­танно го­ворю. Так горь­ко ему, что не го­ворю: "по­щади!" Ко вся­кому уда­ру мо­лит­ву го­ворил, да ос­ре­ди по­бой вскри­чал я к не­му: "пол­но бить то­во!" Так он ве­лел пе­рес­тать. И я про­молыл 48 ему: "за что ты ме­ня бьешь? ве­да­ешь ли?" И он па­ки ве­лел бить по бо­кам, и от­пусти­ли. Я зад­ро­жал, да и упал. И он ве­лел ме­ня в ка­зен­ной до­щен­ник от­та­щить: ско­вали ру­ки и но­ги и на беть ки­нули. Осень бы­ла, дождь на ме­ня шел, всю нощь под ка­пелию ле­жал. Как би­ли, так не боль­но бы­ло с мо­лит­вою тою; а ле­жа, на ум взбре­ло: "за что ты, сы­не бо­жий, по­пус­тил ме­ня ему та­ково боль­но убить то­му? Я ведь за вдо­вы твои стал! Кто даст су­дию меж­ду мною и то­бою? Ког­да во­ровал, и ты ме­ня так не ос­корб­лял, а ны­не не вем, чтo сог­ре­шил!" Быд­то доб­рый че­ловек - дру­гой фа­рисей с го­вен­ною ро­жею, - со вла­дыкою су­дит­ца за­хотел! Аще Иев и го­ворил так, да он пра­веден, не­поро­чен, а се и пи­сания не ра­зумел, вне за­кона, во стра­не вар­варс­тей, от тва­ри бо­га поз­нал. А я пер­вое - гре­шен, вто­рое - на за­коне по­чиваю и пи­сани­ем отв­сю­ду подк­реп­ля­ем, яко мно­гими скорбь­ми по­доба­ет нам вни­ти во царс­тво не­бес­ное, а на та­кое бе­зумие при­шел! Увы мне! Как до­щен­ник-от в во­ду ту не пог­ряз со мною? Ста­ло у ме­ня в те по­ры кос­ти те ще­мить и жи­лы те тя­нуть, и серд­це заш­лось, да и уми­рать стал. Во­ды мне в рот плес­ну­ли, так вздох­нул да по­ка­ял­ся пред вла­дыкою, и гос­подь-свет ми­лос­тив: не по­мина­ет на­ших без­за­коний пер­вых по­ка­яния ра­ди; и опять не ста­ло ниш­то бо­леть.

На­ут­ро ки­нули ме­ня в лод­ку и нап­редь по­вез­ли. Ег­да при­еха­ли к по­рогу, к са­мому боль­ше­му - Па­дуну, ре­ка о том мес­те ши­риною с верс­ту, три за­лав­ка 49 чрез всю ре­ку зе­ло кру­ты, не во­рота­ми што поп­ло­вет, ино в ще­пы из­ло­ма­ет, - ме­ня при­вез­ли под по­рог. Свер­ху дождь и снег, а на мне на пле­ча на­кину­то каф­та­ниш­ко прос­то; льет во­да по брю­ху и по спи­не, - нуж­но бы­ло го­раз­до. Из лод­ки вы­таща, по ка­менью ско­вана окол по­рога та­щили. Груст­ко 50 го­раз­до, да ду­ше доб­ро: не пе­няю уж на бо­га вдру­горяд. На ум приш­ли ре­чи, про­роком и апос­то­лом ре­чен­ные: "Сы­не, не пре­немо­гай на­каза­ни­ем гос­подним, ни­же ос­ла­бей, от не­го об­ли­ча­ем. Его же лю­бит бог, то­го на­казу­ет; би­ет же вся­каго сы­на, его же при­ем­лет. Аще на­каза­ние тер­пи­те, тог­да яко сы­ном об­ре­та­ет­ся вам бог. Аже ли без на­каза­ния при­об­ща­ете­ся ему, то выб­лядки, а не сы­нове ес­те". И си­ми речь­ми те­шил се­бя.

По­сем при­вез­ли в Брац­кой ост­рог и в тюрь­му ки­нули, со­лом­ки да­ли. И си­дел до Фи­лип­по­ва пос­та в сту­деной баш­не; там зи­ма в те по­ры жи­вет, да бог грел и без платья! Что со­бач­ка, в со­лом­ке ле­жу: ко­ли на­кор­мят, ко­ли нет, Мы­шей мно­го бы­ло, я их скуфьею бил, - и ба­тож­ка не да­дут ду­рач­ки! Все на брю­хе ле­жал: спи­на гни­ла. Блох да вшей бы­ло мно­го. Хо­тел на Паш­ко­ва кри­чать: "прос­ти!" - да си­ла бо­жия возб­ра­нила, - ве­лено тер­петь. Пе­ревел ме­ня в теп­лую из­бу, и я тут с ама­ната­ми 51 и с со­бака­ми жил ско­ван зи­му всю. А же­на с деть­ми верст с двад­цеть бы­ла сос­ла­на от ме­ня. Ба­ба ея Ксенья му­чила зи­му ту всю, - ла­яла да уко­ряла. Сын Иван - не­велик был - приб­рел ко мне по­бывать пос­ле Хрис­то­ва рож­дест­ва, и Паш­ков ве­лел ки­нуть в сту­деную тюрь­му, где я си­дел: на­чевал ми­лой и за­мерз бы­ло тут. И на ут­ро опять ве­лел к ма­тери про­тол­кать. Я ево и не ви­дал. При­волок­ся к ма­тери, - ру­ки и но­ги оз­но­бил.

На вес­ну па­ки по­еха­ли впредь. За­пасу не­боль­шое мес­то ос­та­лось, а пер­вой разг­раб­лен весь: и кни­ги и одеж­да иная от­ня­та бы­ла, а иное и ос­та­лось. На Бай­ка­лове мо­ре па­ки то­нул. По Хил­ке по ре­ке зас­та­вил ме­ня лям­ку тя­нуть: зе­ло ну­жен ход ею был, - и по­есть бы­ло не­коли, не­жели спать. Ле­то це­лое му­чили­ся. От во­дяные тя­готы лю­ди из­ги­бали, и у ме­ня но­ги и жи­вот синь был. Два ле­та в во­дах бро­дили, а зи­мами чрез во­локи во­лочи­лися. На том же Хил­ке в третьее то­нул. Бар­ку от бе­регу отор­ва­ло во­дою, - людс­кие сто­ят, а мою ух­ва­тило, да и по­нес­ло! Же­на и де­ти ос­та­лись на бе­регу, а ме­ня сам-друг с корм­щи­ком пом­ча­ло. Во­да быст­рая, пе­рево­рачи­ва­ет бар­ку вверх бо­ками и дном; а я на ней пол­заю, а сам кри­чю: "вла­дычи­це, по­мози! упо­вание, не уто­пи!" Иное но­ги в во­де, а иное вы­пол­зу на­верх. Нес­ло с верс­ту и боль­ши; да лю­ди пе­реня­ли. Все роз­мы­ло до кро­хи! Да што петь 52 де­лать, ко­ли Хрис­тос и пре­чис­тая бо­горо­дица из­во­лили так? Я, вы­шед из во­ды, сме­юсь; а лю­ди-то оха­ют, платье мое по кус­там раз­ве­шивая, шу­бы от­ласные и таф­тя­ные, и кое-ка­кие без­де­лицы тое мно­го еще бы­ло в че­мода­нах да в су­мах; все с тех мест пе­рег­ни­ло - на­ги ста­ли. А Паш­ков ме­ня же хо­чет опять бить: "ты-де над со­бою де­ла­ешь за пос­мех!" И я па­ки све­ту-бо­горо­дице до­кучать: "вла­дычи­ца, уй­ми ду­рака то­во!" Так она-на­дежа уня­ла: стал по мне ту­жить.

По­том до­еха­ли до Ир­ге­ня озе­ра: во­лок тут, - ста­ли зи­мою во­лочит­ца. Мо­их ро­бот­ни­ков от­нял, а иным у ме­ня на­нят­ца не ве­лит. А де­ти ма­лень­ки бы­ли, едо­ков мно­го, а ра­ботать не­кому: один бед­ной го­ремы­ка-про­топоп нар­ту сде­лал и зи­му всю во­лочил­ся за во­лок. Вес­ною на пло­тах по Ин­го­де ре­ке поп­лы­ли на низ. Чет­вертое ле­то от То­боль­ска пла­ванию мо­ему. Лес гна­ли хо­ром­ной и го­родо­вой. Ста­ло не­чева есть; лю­ди уча­ли с го­лоду ме­реть и от ра­бот­ныя во­дяныя брод­ни. Ре­ка мел­кая, пло­ты тя­желые, прис­та­вы не­милос­ти­вые, пал­ки боль­шие, ба­тоги су­кова­тые, кну­ты ост­рые, пыт­ки жес­то­кие - огонь да встряс­ка, лю­ди го­лод­ные: ли­шо ста­нут му­чить-ано и ум­рет! Ох, вре­мени то­му! Не знаю, как ум у не­го отс­ту­пил­ся. У про­топо­пицы мо­ей од­на­ряд­ка 53 мос­ковс­кая бы­ла, не сгни­ла, - по-русс­ко­му руб­лев в полт­ретьят­цеть и боль­ши по­тамош­не­му. Дал нам че­тыре меш­ка ржи за нея, и мы год-дру­гой тя­нули­ся, на Нер­че ре­ке жи­вучи, с тра­вою пе­реби­ва­ючи­ся. Все лю­ди с го­лоду по­морил, ни­куды не от­пускал про­мыш­лять, - ос­та­лось не­боль­шое мес­то; по сте­пям ски­та­юще­ся и по по­лям, тра­ву и ко­рение ко­пали, а мы - с ни­ми же; а зи­мою - сос­ну; а иное ко­быля­тины бог даст, и кос­ти на­ходи­ли от вол­ков по­ражен­ных зве­рей, и что волк не до­ест, мы то до­едим. А иные и са­мых озяб­лых ели вол­ков, и ли­сиц, и что по­лучит - вся­кую сквер­ну. Ко­была же­ребен­ка ро­дит, а го­лод­ные втай и же­ребен­ка и мес­то сквер­ное ко­былье съедят. А Паш­ков, све­дав, и кну­том до смер­ти забьет. И ко­была умер­ла, - все из­вод взял, по­неже не по чи­ну же­ребен­ка то­во вы­тащи­ли из нея: ли­шо го­лову по­явил, а оне и вы­дер­ну­ли, да и по­чали кровь сквер­ную есть. Ох, вре­мени то­му! И у ме­ня два сы­на ма­лень­ких умер­ли в нуж­дах тех, а с про­чими, ски­та­юще­ся по го­рам и по ост­ро­му ка­мению, на­ги и бо­си, тра­вою и ко­рени­ем пе­реби­ва­юще­ся, кое-как му­чили­ся. И сам я, греш­ной, во­лею и не­волею при­час­тен ко­быльим и мерт­вечьим зве­риным и птичьим мя­сам. Увы греш­ной ду­ше! Кто даст гла­ве мо­ей во­ду и ис­точник слез, да же оп­ла­чю бед­ную ду­шу свою, юже зле по­губих жи­тей­ски­ми сласть­ми? Но по­мога­ла нам по Хрис­те бо­ляро­ня, во­еводс­кая сно­ха, Ев­до­кея Ки­рил­ловна, да же­на ево, Афо­насьева, Фек­ла Си­ме­онов­на: оне нам от смер­ти го­лод­ной тай­но да­вали от­ра­ду, без ве­дома ево, - иног­да приш­лют ку­сок мяс­ца, иног­да ко­лобок 54, иног­да муч­ки и ов­се­ца, коль­ко сой­дет­ся, чет­верть пу­да и гри­вен­ку-дру­гую 55, а иног­да и пол­пу­дика на­копит и пе­редаст, а иног­да у ко­ров кор­му из ко­рыта наг­ре­бет. Дочь моя, бед­ная го­ремы­ка Ог­ро­фена, бро­дила втай к ней под ок­но. И го­ре, и смех! - иног­да ро­бен­ка по­гонят от ок­на без ве­дома бо­яро­нина, а иног­да и мно­гонь­ко при­тащит. Тог­да не­вели­ка бы­ла; а ны­не уж ей 27 го­дов, - де­вицею, бед­ная моя, на Ме­зени, с мень­ши­ми сест­ра­ми пе­реби­ва­яся кое-как, пла­чючи жи­вут. А мать и братья в зем­ле за­копа­ны си­дят. Да што же де­лать? пус­кай горь­кие му­чат­ся все ра­ди Хрис­та! Быть то­му так за бо­жи­ею по­мощию. На том по­ложе­но, ино му­чит­ца ве­ры ра­ди Xрис­то­вы. Лю­бил, про­топоп, со слав­ны­ми знат­ца, лю­би же и тер­петь, го­ремы­ка, до кон­ца. Пи­сано: "не нач­ный бла­жен, но скон­ча­вый". Пол­но то­во; на пер­вое возв­ра­тим­ся.

Бы­ло в Да­урс­кой зем­ле нуж­ды ве­ликие го­дов с шесть и с семь, а во иные го­ды от­ра­дило. А он, Афо­насей, на­ветуя мне, бесп­рес­танно смер­ти мне ис­кал. В той же нуж­де прис­лал ко мне от се­бя две вдо­вы, - сен­ныя ево лю­бимые бы­ли, - Марья да Софья, одер­жи­мы ду­хом не­чис­тым. Во­рожа и кол­дуя мно­го над ни­ми, и ви­дит, яко нич­то же ус­пе­ва­ет, но па­че мол­ва бы­ва­ет, - зе­ло жес­то­ко их бес му­чит, бьют­ся и кри­чат, - приз­вал ме­ня и пок­ло­нил­ся мне, го­ворит: "по­жалуй, возь­ми их ты и по­пеки­ся об них, бо­га мо­ля; пос­лу­ша­ет те­бя бог". И я ему от­ве­щал: "гос­по­дине! вы­ше ме­ры про­шение; но за мо­литв свя­тых отец на­ших вся воз­можна суть бо­гу". Взял их, бед­ных. Прос­ти­те! Во ис­ку­се то на Ру­си бы­вало, - че­лове­ка три-че­тыре бе­шаных при­вед­ших бы­вало в до­му мо­ем, и, за мо­литв свя­тых отец, от­хожда­ху от них бе­си, дей­ством и по­веле­ни­ем бо­га жи­ваго и гос­по­да на­шего Ису­са Хрис­та, сы­на бо­жия-све­та. Сле­зами и во­дою пок­роплю и мас­лом по­мажу, мо­леб­ная пев­ше во имя Хрис­то­во, и си­ла бо­жия от­го­няше от че­ловек бе­сы, и здра­ви бы­ваху, не по дос­то­инс­тву мо­ему, - ни­како же, - но по ве­ре при­ходя­щих. Древ­ле бла­годать дей­ство­ваше ос­лом при Ва­ла­аме, и при Ули­ане му­чени­ке - рысью, и при Си­синии - оле­нем: го­вори­ли че­лове­чес­ким гла­сом. Бог иде­же хо­щет, по­беж­да­ет­ся ес­тест­ва чин. Чти жи­тие Фе­одо­ра Едесс­ка­го, та­мо об­ря­щеши: и блуд­ни­ца мерт­ва­го воск­ре­сила. В Корм­чей пи­сано: не всех дух свя­тый ру­копо­лага­ет, но все­ми, кро­ме ере­тика, дей­ству­ет. Та­же при­вели ко мне баб бе­шаных; я, по обы­чаю, сам пос­тился и им не да­вал есть, мо­лебс­тво­вал, и мас­лом ма­зал, и, как знаю, дей­ство­вал; и ба­бы о Хрис­те це­ло­ум­ны и здра­вы ста­ли. Я их ис­по­ведал и при­час­тил. Жи­вут у ме­ня и мо­лят­ся бо­гу; лю­бят ме­ня и до­мой не идут. Све­дал он, что мне учи­нили­ся до­чери ду­хов­ные, осер­дился на ме­ня опять пу­ще ста­рова, - хо­тел ме­ня в ог­не сжечь: "ты-де вы­веды­ва­ешь мое тай­ны!" А как петь-су при­час­тить, не ис­по­ведав? А не при­час­тив бе­шано­ва, ино бе­са со­вер­шенно не от­го­нишь. Бес-от ведь не му­жик: ба­тога не бо­ит­ся; бо­ит­ся он крес­та Хрис­то­ва, да во­ды свя­тыя, да свя­щен­на­го мас­ла, а со­вер­шенно бе­жит от те­ла Хрис­то­ва. Я, кро­ме сих та­ин, вра­чевать не умею. В на­шей пра­вос­лавной ве­ре без ис­по­веди не при­чаща­ют; в римс­кой ве­ре тво­рят так, - не бре­гут о ис­по­веди; а нам, пра­вос­ла­вие блю­дущим, так не по­доба­ет, но на вся­ко вре­мя по­ка­яние ис­ка­ти. Аще свя­щен­ни­ка, нуж­ды ра­ди, не по­лучишь, и ты сво­ему бра­ту ис­кусно­му воз­вести сог­ре­шение свое, и бог прос­тит тя, по­ка­яние твое ви­дев, и тог­да с пра­виль­цом 56 при­чащай­ся свя­тых та­ин. Дер­жи при се­бе за­пас­ный аг­нец 57. Аще в пу­ти или на про­мыс­лу, или вся­ко при­лучит­ся, кро­ме церк­ви, воз­дохня пред вла­дыкою и, по вы­шере­чен­но­му, ко бра­ту ис­по­ведав­ся, с чис­тою со­вес­тию при­час­ти­ся свя­тыни: так хо­рошо бу­дет! По пос­те и по пра­виле пред об­ра­зом Хрис­то­вым на ко­робоч­ку пос­те­ли пла­точик и свеч­ку заж­ги, и в со­суде во­дицы ма­лень­ко, да на ло­жеч­ку по­черп­ни и часть те­ла Хрис­то­ва с мо­лит­вою в во­ду на лож­ку по­ложи и ка­дилом вся по­кади поп­ла­кав, гла­голи: "Ве­рую, гос­по­ди, и ис­по­ведую, яко ты еси Хрис­тос сын бо­га жи­ваго, при­шедый в мир греш­ни­ки спас­ти, от них же пер­вый есмь аз. Ве­рую, яко во­ис­тинну се есть са­мое пре­чис­тое те­ло твое, и се есть са­мая чест­ная кровь твоя. Его же ра­ди мо­лю ти ся, по­милуй мя и прос­ти ми и ос­ла­би ми сог­ре­шения моя, воль­ная и не­воль­ная, яже сло­вом, яже де­лом, яже ве­дени­ем и не­веде­ни­ем, яже ра­зумом и мыс­лию, и спо­доби мя не­осуж­денно при­час­ти­тися пре­чис­тых ти та­инств во ос­тавле­ние гре­хов и в жизнь веч­ную, яко бла­гос­ло­вен еси во ве­ки. Аминь". По­том, пад­ше на зем­лю пред об­ра­зом, про­щение про­гово­ри и, восс­тав, об­ра­зы по­целуй и, прек­рестясь, с мо­лит­вою при­час­ти­ся и во­дицею за­пей и па­ки бо­гу по­молись. Ну, сла­ва Хрис­ту! Хо­тя и ум­решь пос­ле то­го, ино хо­рошо. Пол­но про то го­ворить. И са­ми зна­ете, что доб­рое де­ло. Ста­ну опять про баб го­ворить.

Взял Паш­ков бед­ных вдов от ме­ня; бра­нит ме­ня вмес­то бла­года­рения. Он ча­ял: Хрис­тос прос­то по­ложит; ано пу­щи и ста­рова ста­ли бе­сит­ца. За­пер их в пус­тую из­бу, ино ни­кому прис­ту­пу нет к ним; приз­вал к ним чер­но­ва по­па, и оне ево дро­вами бро­са­ют, - и по­волок­ся прочь. Я до­ма пла­чю, а де­лать не ве­даю что. Прис­ту­пить ко дво­ру не смею: боль­но сер­дит на ме­ня. Тай­но пос­лал к ним во­ды свя­тыя, ве­лел их умыть и на­по­ить, и им, бед­ным, лег­че ста­ло. Приб­ре­ли са­ми ко мне тай­но, и я по­мазал их во имя Хрис­то­во мас­лом, так опять, дал бог, ста­ли здо­ровы и опять до­мой пош­ли да по но­чам ко мне при­бега­ли тай­но мо­лит­ца бо­гу. Из­рядные дет­ки ста­ли, иг­рать пе­рес­та­ли и пра­виль­ца дер­жатца ста­ли. На Моск­ве с бо­яро­нею в Воз­не­сенс­ком мо­нас­ты­ре все­лились. Сла­ва о них бо­гу!

Та­же с Нер­чи ре­ки па­ки на­зад возв­ра­тили­ся к Ру­се. Пять не­дель по ль­ду го­лому еха­ли на нар­тах 58. Мне под ро­бят и под рух­лишко дал две кляч­ки, а сам и про­топо­пица бре­ли пе­ши, уби­ва­юще­ся о лед. Стра­на вар­варс­кая, ино­зем­цы не­мир­ные; отс­тать от ло­шадей не сме­ем, а за ло­шедь­ми ит­ти не пос­пе­ем, го­лод­ные и том­ные лю­ди. Про­топо­пица бед­ная бре­дет-бре­дет, да и по­валит­ся, - коль­зко го­раз­до! В ыную по­ру, бре­дучи, по­вали­лась, а иной том­ной же че­ловек на нее наб­рел, тут же и по­валил­ся; оба кри­чат, а встать не мо­гут. Му­жик кри­чит: "ма­туш­ка-го­суда­рыня, прос­ти!" А про­топо­пица кри­чит: "что ты, бать­ко, ме­ня за­давил?" Я при­шел, - на ме­ня, бед­ная, пе­ня­ет, го­воря: "дол­го ли му­ки сея, про­топоп, бу­дет?" И я го­ворю: "Мар­ковна, до са­мыя смер­ти!" Она же, вздох­ня, от­ве­щала: "доб­ро, Пет­ро­вичь, ино еще поб­ре­дем".

Ку­роч­ка у нас чер­нень­ка бы­ла; по два яич­ка на день при­носи­ла ро­бяти на пи­щу, бо­жи­им по­веле­ни­ем нуж­де на­шей по­могая; бог так стро­ил. На нар­те ве­зучи, в то вре­мя уда­вили по гре­хом. И ны­неча мне жаль ку­роч­ки той, как на ра­зум при­идет. Ни ку­роч­ка, ни што чю­до бы­ла: во весь год по два яич­ка на день да­вала; сто руб­лев при ней плю­ново де­ло, же­лезо! А та птич­ка оду­шев­ленна, бо­жие тво­рение, нас кор­ми­ла, а са­ма с на­ми каш­ку сос­но­вую из кот­ла тут же кле­вала, или и рыб­ки при­лучит­ся, и рыб­ку кле­вала; а нам про­тив то­го по два яич­ка на день да­вала. Сла­ва бо­гу, вся стро­ив­ше­му бла­гая! А не прос­то нам она и дос­та­лася. У бо­яро­ни ку­ры все пе­рес­лепли и ме­реть ста­ли; так она, соб­равше в ко­роб, ко мне их при­нес­ла, чтоб-де бать­ко по­жало­вал - по­молил­ся о ку­рах. И я-су по­думал: кор­ми­лица то есть на­ша, дет­ки у нея, на­доб­но ей кур­ки. Мо­лебен пел, во­ду свя­тил, ку­ров кро­пил и ка­дил; по­том в лес сбро­дил, ко­рыто им сде­лал, из че­во есть, и во­дою пок­ро­пил, да к ней все и отос­лал. Ку­ры бо­жи­им ма­нове­ни­ем ис­це­лели и исп­ра­вили­ся по ве­ре ея. От то­во-то пле­мяни и на­ша ку­роч­ка бы­ла. Да пол­но то­во го­ворить! У Хрис­та не се­год­ня так по­велось. Еще Коз­ма и Да­ми­ян че­лове­ком и ско­том бла­годей­ство­вали и це­лили о Хрис­те. Бо­гу вся на­доб­но: и ско­тин­ка и птич­ка во сла­ву его, пре­чис­та­го вла­дыки, еще же и че­лове­ка ра­ди.

Та­же при­волок­лись па­ки на Ир­гень озе­ро. Бо­яро­ня по­жало­вала, - при­нес­ла ско­вород­ку пше­ницы, и мы кутьи на­елись. Кор­ми­лица моя бы­ла Ев­до­кея Ки­рил­ловна, а и с нею дьявол ссо­рил, си­це: сын у нея был Си­ме­он, - там ро­дил­ся, я мо­лит­ву да­вал и крес­тил, на всяк день при­сыла­ла ко мне на бла­гос­ло­вение, и я, крес­том бла­гос­ло­вя и во­дою пок­ро­пя, по­цело­вав ево, и па­ки от­пу­щу; ди­тя на­ше здра­во и хо­рошо. Не при­лучи­лося ме­ня до­ма; за­немог мла­денец. Сма­лодуш­ни­чав, она, осер­дясь на ме­ня, пос­ла­ла ро­бен­ка к шеп­ту­ну-му­жику. Я, све­дав, осер­дился ж на нея, и меж на­ми пря ве­лика ста­ла быть. Мла­денец пу­щи за­немог; ру­ка пра­вая и но­га за­сох­ли, что ба­тож­ки. В за­зор приш­ла; не ве­да­ет, что де­лать, а бог пу­щи уг­не­та­ет. Ро­бено­чек на кон­чи­ну при­шел. Пес­ту­ны, ко мне при­ходя, пла­чют; а я го­ворю: "ко­ли ба­ба ли­ха, жи­ви се­бе же од­на!" А ожи­даю по­ка­яния ея. Ви­жу, что ожес­то­чил ди­явол серд­це ея; при­пал ко вла­дыке, чтоб об­ра­зумил ея. Гос­подь же, пре­милос­ти­вый бог, умяг­чил ни­ву серд­ца ея: прис­ла­ла на ут­ро сы­на сред­не­ва Ива­на ко мне, - со сле­зами про­сит про­щения ма­тери сво­ей, хо­дя и кла­ня­яся око­ло пе­чи мо­ей. А я ле­жу под бе­рес­том наг на пе­чи, а про­топо­пица в пе­чи, а де­ти кое-где: в дождь при­лучи­лось, одеж­ды не ста­ло, а зи­мовье кап­лет, - вся­ко мо­та­ем­ся. И я, сми­ряя, при­казы­ваю ей: "ве­ли ма­тери про­щения про­сить у Оре­фы кол­ду­на". По­том и боль­но­ва при­нес­ли, ве­лела пе­ред ме­ня по­ложить; и все пла­чют и кла­ня­ют­ся. Я-су встал, до­был в гря­зи пат­ра­хель 59 и мас­ло свя­щен­ное на­шел. По­моля бо­га и по­кадя, мла­ден­ца по­мазал мас­лом и крес­том бла­гос­ло­вил. Ро­бенок, дал бог, и опять здо­ров стал, - с ру­кою и с но­гою. Во­дою свя­тою ево на­по­ил и к ма­тери пос­лал. Виждь, слы­шате­лю, по­ка­яние ма­тер­не ко­лику си­лу сот­во­ри: ду­шу свою изв­ра­чева­ла и сы­на ис­це­лила! Че­му быть? - не се­год­ни ка­ющих­ся есть бог! На ут­ро прис­ла­ла нам ры­бы да пи­рогов, а нам то, го­лод­ным, на­добе. И с тех мест по­мири­лися. Вы­ехав из Да­ур, умер­ла, ми­лень­кая, на Моск­ве; я и пог­ре­бал в Воз­не­сенс­ком мо­нас­ты­ре. Све­дал то и сам Паш­ков про мла­ден­ца, - она ему ска­зала. По­том я к не­му при­шел. И он, пок­ло­няся ни­зень­ко мне, а сам го­ворит: "спа­си бог! оте­чес­ки тво­ришь, - не пом­нишь на­шева зла". И в то вре­мя пи­щи до­воль­но прис­лал.