Де­сять лет на­зад. В 2001 го­ду. В Крас­но­ярс­ке. Не пря­чась. В отк­ры­тую. Свои. Не чу­жие. Кра­евые де­пута­ты-за­коно­дате­ли по су­ти уби­вали пи­сате­ля Вик­то­ра Ас­тафьева.

Вик­тор Пет­ро­вич был уже в тя­желей­шем сос­то­янии. Го­ворил: «Нем­но­го мне ос­та­лось. Ощу­щаю, как дви­жение жиз­ни прек­ра­ща­ет­ся…» И ка­кой же бы­ло для не­го не­понят­ной стран­ностью, ког­да власть вдруг уст­ро­ила пуб­личную че­хар­ду с до­бав­кой к его пен­сии. Речь шла о сум­ме в три с по­лови­ной ты­сячи руб­лей.

В хо­де расс­мот­ре­ния де­пута­ты-ком­му­нис­ты вспом­ни­ли ас­тафьевс­кие кни­ги. Вер­нее, при­пом­ни­ли… Осо­бен­но — ро­ман «Прок­ля­ты и уби­ты»… Ока­залось, не ту вой­ну он по­казал, пло­хо отоз­вался о на­ших во­инах («пу­шеч­ное мя­со»), не тот об­раз не­мец­ко­го сол­да­та вы­вел. Пре­дал иде­алы… Как прок­ля­тие на не­го на­ложи­ли. Не во­евав­шие. Ник­то да­же не вспом­нил, что фрон­то­вик Ас­тафьев был триж­ды ра­нен и стал ка­лекой на вой­не, че­рез ад ко­торой он про­шел в ре­аль­ной жиз­ни.

Как бы пред­ви­дя та­кое от­но­шение, чи­татель Вла­димир Ми­ронов в пись­ме пи­сате­лю за­ранее тре­вожил­ся: «Горь­кое ле­карс­тво прав­ды при­гото­вили Вы для боль­но­го на­рода и ума­лишен­ной влас­ти – выпьем ли мы его, при­вык­шие к си­вуш­ной сла­щавос­ти лжи?!».

Де­пута­ты при­нима­ли ре­шение по Ас­тафьеву го­лосо­вани­ем. Пос­та­нови­ли: в пен­сии -- от­ка­зать! И тем са­мым пос­та­вили ди­аг­ноз са­мим се­бе: кол­ле­ги­аль­ное от­сутс­твие со­вес­ти у выс­шей влас­ти. Ведь Ас­тафьев де­нег ни у ко­го не про­сил. Он во­об­ще об этом хо­датай­стве ни­чего не знал. На его ле­чение про­сили дру­гие.

Я по­том спра­шивал не­кото­рых де­пута­тов, за­давал этот же воп­рос и гла­ве выс­шей кра­евой влас­ти Алек­санд­ру Ус­су: как мог­ло про­изой­ти та­кое? Все они объяс­ня­ли, что… хо­тели ина­че. Мол, ес­ли бы не дру­гие… 

Авторитетные люди страны написали тогда Открытое письмо: "...таких людей, личностей, как Виктор Астафьев, -- единицы в нашей стране, и нельзя допустить, чтобы местные власти издевались над народным достоянием… Законодательное собрание Красноярского края опозорило не только себя, оно опозорило Россию".

У «местной власти» было четыре месяца, чтобы исправить ситуацию. Четыре месяца. Пока еще был жив Астафьев. Не захотели ничего исправлять. Об этом надо помнить. Потому что позднее краевые депутаты проголосовали за назначение себе солидной персональной пенсии по возрасту. Посчитали, что достойны они и многочисленных льгот. Шкурнический интерес не предавался громогласной огласке и не удостоился общественного обсуждения, но обрел форму местного закона. «За» были все. Слуги народные... Не оказалось совестливых и среди представителей нового созыва. Дорвались до власти и обеспечили себя пожизненными благами.

Вот и выходит, что памятник Астафьеву поставили в Красноярске. Власть воздала «должное великому писателю-земляку» После смерти. Но при жизни ему пожалели самый мизер, а себе депутаты отвалили всего сполна и помногу. Взяли и вознесли себя на величественный постамент. Тем самым, дав своеобразный знак молчаливому обществу: кто на самом деле является «народным достоянием».

Вдова Астафьева Мария Семеновна Корякина, скажет мне: "Память такой не бывает" Поведает, что все документы "писательского наследия" вынуждена была передать в фонды Москвы и Перми. Просили и приезжали только оттуда. Красноярск молчал, а она боялась, живя с кардиостимулятором, что не доживет... И все бумаги растащат. Отдала «наследие» по востребованности.

Хотелось бы, но никак не могу забыть мой последний разговор с парализованным Астафьевым. Это был страшный разговор. Страшный по своей интонации. В его словах уже не было никакой надежды. Одна только боль.

А потом, после смерти, нашли записку, обращенную к живущим: "Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать Вам на прощанье. Виктор Астафьев".

В больнице он мне скажет: «Думаю, что неблагодарность – самый тяжкий грех перед Богом. И могу сказать, что большую часть своего писательского времени я потратил на помощь другим». Вот, выходит, мы его и “отблагодарили” за все сделанное под самый конец…

Кем я был для Астафьева? Никем. Случайным прохожим, которому судьба подарила три разговора с сибирским праведником из Овсянки. И к этим разговорам я мысленно возвращаюсь все чаще и чаще. И помню я все в мельчайших деталях. 

***
2001 год. На крас­но­ярс­ком рын­ке по­купаю фрук­ты для хво­ра­юще­го Ас­тафьева. Мне их за­вора­чива­ют в мест­ную га­зету. На чер­ном фо­не круп­ным шриф­том на­писа­но: «Вик­то­ра Пет­ро­вича Ас­тафьева предс­тав­лять ши­роко­му чи­тате­лю не нуж­но. Он са­мый чи­та­емый се­год­ня русс­кий пи­сатель». С удив­ле­ни­ем расс­ка­зываю пар­ню про­дав­цу, как не­ожи­дан­но все со­еди­ня­ет­ся. Тот смот­рит на ме­ня и не по­нима­ет. Об Ас­тафьеве ни­чего не слы­шал…

Боль­ни­ца. Па­лата од­но­мест­ная, но без из­ли­шеств. Он уже встал, пос­ле сна. Приг­ла­ша­ет: «Про­ходи, са­дись, я сей­час». А сам под­са­жива­ет­ся к сто­лу и низ­ко-низ­ко над ним скло­ня­ет­ся. Так низ­ко, что вна­чале я да­же не по­нимаю, что он там де­ла­ет. Ви­жу толь­ко, как быст­ро-быст­ро обе­ими ру­ками что-то пе­реби­ра­ет, да так то­роп­ли­во и сно­ровис­то у не­го это по­луча­ет­ся, что мне он тут же на­чина­ет на­поми­нать бу­рун­дучка, на ва­лежи­не раз­лу­щива­юще­го шиш­ку. И не по­вора­чивая да­же го­ловы в мою сто­рону, го­ворит: «Люб­лю кед­ро­вые ореш­ки. Сла­бость к ним пи­таю… Не силь­но то­ропишь­ся?»

Я вдруг лов­лю се­бя на чувс­тве не­лов­кости. «Си­бир- ские се­меч­ки» Ас­тафьев про­дол­жа­ет щел­кать с ка­кой-то уди­витель­ной детс­кой не­пос- редс­твен­ностью, так ув­ле­чен­но и с та­кой ра­дост­ной иск­рен­ностью, как буд­то и нет ни­кого ря­дом.

Так бы­ва­ет, ког­да зай­дешь не­ожи­дан­но в ком­на­ту и зас­та­нешь че­лове­ка за ка­ким-то прос­тым, сок­ро­вен­ным за­няти­ем. Хо­чет­ся по­быст­рее, ти­хонеч­ко уй­ти, по­ка те­бя не за­мети­ли…

«Расс­ка­зывай!» — про­сит ме­ня Ас­тафьев. Я на­чинаю, как мне ка­жет­ся, с са­мого при­ят­но­го. Расс­ка­зываю, что возв­ра­ща­юсь из Ени­сей­ска и что в по­сел­ке Под­те­сово хо­тят наз­вать его име­нем но­вую шко­лу. Ас­тафьев отс­тра­ня­ет кед­ро­вые ореш­ки и про­тес­ту­юще ма­шет ру­ками: «Не на­до всей этой ми­шуры! И по­чес­тей мне дос­та­точ­но, и мес­то есть свое в ли­тера­туре… Не нуж­но это­го…»

К мо­мен­ту на­шей встре­чи Ас­тафьеву ис­полни­лось семь­де­сят семь лет. И я раз­го­вари­вал с че­лове­ком, ко­торый не прос­то про­жил це­лую эпо­ху, а су­мел еще и ос­мыслить про­житое. Ред­ко кто бе­рет­ся за та­кую тя­гост­ную и неб­ла­годар­ную ра­боту.