Хотя я и считал полезным знакомство с различными формами государственного устройства и общественного быта, но требовал прежде знакомства с понятиями, жела­ниями и условиями быта народного и всякие прения о форме считал тем более преждевременными и вредными даже, что они вносили разделение, когда предстояло еще столько предварительных общих действий, и давали удоб­ный предлог для зависти, ищущей власти. Стоило только во имя какой-нибудь формы объявить себя противником людей, защищавших другую, чтобы формировать свою партию, с тем, разумеется, чтобы стать во главе ее. А раз­деление неизбежно, когда идут от внешнего ко внутренне­му, когда спор зайдет о преимуществе одной формы перед другою. Монархия и республика, аристократия и демокра­тия, федерация и унитаризм, личность и община и пр. являются в отвлеченной сфере с равными правами для умственных решений.

Эти вопросы успели уже разделить общество на Север­ное и Южное еще до того времени, когда я вступил с ними в сношения, а разделение это парализовало и дей­ствия общества вообще, и все предначертания и распоря­жения 14 декабря. Северное общество склонялось к монар­хическому правлению и к необходимости созвать Земский собор для освещения переворота общим народным согла­сием, Южное требовало республики и десятилетней дик­татуры, чтобы приготовить народ к свободным учрежде­ниям. Одни говорили, что для народа титул Царя необхо­дим, другие возражали, что русские самый демократичес­кий народ, что доказывалось господством веча над князем в древности и непринятием майората в новейшее время, несмотря на все усилия даже такого насильственного ре­форматора, каков был Петр I. Коренные русские стояли за форму унитаризма, полного государственного единства, говоря, что нечего будет желать меньшего и худшего, ког­да будет всем даровано большее и лучшее. Люди же нерус­ского происхождения и некоторые члены общества Соеди­ненных Славян, примкнувшего к Южному обществу, тре­бовали федерального устройства и по меньшей мере мест­ного партикуляризма (обособленности учреждений), а члены польского общества — независимости Польши и даже гра­ниц 1772 года.

Все эти преждевременные споры чрезвычайно огорчали и раздражали меня, так как я видел ясно, что не в преоб­ладании той или другой формы, не в механическом сме­шении и внешней средине должно искать общего соглаше­ния, а в общем духе и высшей органической силе, способ­ной вместить все начала или элементы и доставить каждо­му возможность действовать в соответственной ему сфере к общей пользе, содействуя друг другу, а не противодей­ствуя, не исключая одно другим, как неизбежно в стрем­лении к созданию отдельных форм или видов. Я даже уст­ройство экономических видов деятельности, земледелия, промышленности и торговли понимал не иначе как в орга­нической связи соревнования и взаимного возбуждения и содействия, а не соперничества и развития одной отрасли только на счет другой и одного народа на счет другого.

Вот почему, пока другие истощались в бесплодных пре­ниях, я один набрал больше членов, чем они все вместе, да и приготовил их иначе.

Всем известно, что Гвардейский экипаж был приго­товлен лучше всех других полков и был единственным войском, вышедшим на действие 14 декабря в совершен­ном порядке и полном составе, со всеми своими офицера­ми. Кроме того, мои действия отличались еще и тем, что, за исключением действующих на площади и взятых с ору­жием в руках, никто из других членов общества, которые имели непосредственные сношения только со мною, не был арестован, за мною не вошел в крепость ни один человек, и только Феопемит Лутковский был сослан на Черное море, и то за «дружбу» со мною, так как участие в обществе ему не могли доказать, а от меня не могли ис­торгнуть показания. Даже и офицеры Гвардейского экипа­жа спаслись бы, если бы один из них (Арбузов) по само­любию не захотел вступить в прямые сношения с Никола­ем Бестужевым и Рылеевым, помимо моего ведома и воп­реки моим распоряжениям, — а другой не сообщил о сущ­ности дела тому из своих товарищей, относительно кото­рого я даже предостерегал его.

Надо сказать, что чем больше толковали о формах и о средствах к перевороту, тем сильнее становилось разногла­сие, и тем очевиднее было колебание. В таком положении многие начали подумывать, не лучше ли опять возвра­титься к действию через само правительство, возбудя в государе или прежние либеральные чувства, или опасения. Для последнего был даже составлен такой план: открыть ему существование тайных обществ и неминуемость пере­ворота и доказать, что единственное средство предупре­дить это состоит в добровольном даровании конституции, или по крайней мере в немедленном приступлении к ре­формам в самом обширном размере, обещая ему в таком случае полную преданность и ревностнейшее содействие членов общества. Для исполнения этого плана дело состоя­ло единственно в том, чтобы найти человека, способного на хладнокровное пожертвование собою и настолько твер­дого, чтобы, открыв существование заговора, не выдать, однако, его соучастников.

Были и такие, которые думали, что можно достигнуть цели косвенно — или анонимными письмами, или подви­нув на то одного из тех любопытных, которые из тщесла­вия хотели знать все, а из расчета не хотели быть членами общества, но желали бы извлечь себе выгоду из своего знания, не слишком компрометируя себя слишком небла­говидным поступком и перед другою стороною. Так объяс­няли некоторые действия Оболенского относительно Ро­стовцева. Сообщая последнему все дело от себя, Оболен­ский знал, говорят, что Ростовцев способен составить себе выслугу из доноса, но что его, Оболенского, он не решится выдать, а объяснит, что узнал все как будто сторо­ною, а между тем влияние на государя может быть произ­ведено.

Бесплодные преждевременные разговоры, которые по самой сущности своей должны были поневоле ограничи­ваться одними словами и, не имея практического прило­жения, потому и могли быть бесконечными, что не сдер­живались никакими пределами действительности, и имели еще и то прискорбное последствие, что большая часть ста­рых членов «выболталась», как говорили. Вся энергичная деятельность последнего времени принадлежала преиму­щественно новым членам, старые же не только ослабели в деятельности, но искали еще уклониться и даже отстать от общества. Иные делали это просто и незаметно, но другие старались оправдать свое уклонение разными предлогами, которые, по их мнению, были более или менее благовид­ны и могли оправдать перемену их образа действий. Здесь необходимо рассмотреть эти предлоги, потому что они со­ставляют существенный вопрос в развитии всякого поли­тического и общественного дела.

Мы глубоко чтим всегда всякое добросовестное свобод­ное убеждение, но никогда не допускали и не оставляли без обличения никаких недобросовестных предлогов, ка­кие бы ни были последствия, которые это обличение нам могло навлечь.

Добросовестное обсуждение показывало между тем, что единственный законный повод к уклонению из общества мог быть изменение мнения насчет законности употребле­ния силы как средства для достижения либеральных целей.

Но кто, не отрицая этого в принципе, выставлял дру­гие предлоги, чтобы уклониться даже от либеральных мне­ний вполне законных, особенно если употреблял эти пред­логи для того, чтобы снова перейти на сторону деспотиз­ма, тот обличал в себе или прямо расчет выгоды, или бес­силие ума, который не в состоянии был совладать с про­тиворечиями и найти другой вполне законный выход, кроме возвращения к старому порядку вещей, осужденному уже его совестью. Если человек отклонился от участия в обще­стве потому, что сознал ошибочность принципа допуще­ния насильственных средств, то он все же не мог действо­вать отрицательно, одним уклонением от общества, он дол­жен был только перейти к другому образу действий и про­тиводействовать энергически революции, обличая ошибоч­ность принципа, но не только не извлекая себе из этого никакой выгоды от противной стороны, от деспотизма, но преследуя и в нем (хоть также и жертвуя в ином виде собою) тот же принцип зла для добра, проявляющийся в произволе, в насильственном действии власти вопреки за­кону.

Продолжение ЗДЕСЬ

 

 Примечания


[1] Намек на то, что гвардейские офицеры заглядывали под шляпку государыни.

[2] Намек на то, что будто бы высшие лица принимали в спальне жены, лежа на постели, рапорты от полков, в которых были шефами.

[3] Указание на обычай собирать на бал не по приглашению, а по полковому наряду.

[4] Показания Корниловича.

[5] Корпус этот, как зараженный будто бы либерализмом, был в це­лом составе послан на Кавказ, где почти весь истреблен в

беспрерыв­ной войне и от болезней. Девизионные генералы

Греков и Лисаневич убиты фанатиком горцем.

[6] В это время уже были получены доносы Шервуда, Майбороды, Бошняка и графа Витта.

[7] О действительном существовании этого заговора подробные

сведе­ния сообщил мне Владимир Львович Толстой.

[8] Надменный временщик, и подлый и коварный, Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный, Губитель дерзостный родной страны своей и пр.

[9] Я был еще почти ребенком, как однажды тверской дворянский предводитель Сергей Александрович Шишкин начал рассказывать по­койному моему отцу в его кабинете, где я постоянно находился, о тех обстоятельствах, которые сопровождали смерть Павла I. Батюшка хотел меня удалить. «Нет, пусть останется, пусть сохранит все это в памяти. Я уверен, что он никому этого не расскажет прежде, нежели это будет необходимо», — сказал Сергей Александрович. — И дей­ствительно я оправдал его уверенность, и никакое увлечение разго­вором, никакое возбуждение самолюбия, когда другие высказывали, что они больше всех знают, не заставляли меня проговориться о том, о чем я расскажу ниже и говорю еще в первый раз.

[10] Вот свидетельство, которое дал мне уже во время моего нахожде­ния в каземате второй из бывших при нас комендантов, Григорий Максимович Ребиндер. Вот буквально его собственные слова: «Или тут есть какая-нибудь глубокая тайна, или для меня непостижимо, Дмитрий Иринархович, как могли принять вы участие в насильствен­ном перевороте. Я хорошо знаю теперь ваших товарищей, знаю и понятия их о свободе, и поэтому ясно отдаю себе отчет, каким обра­зом они могли смешиваться с личными стремлениями, которые были причиною их незаконных действий, но вместе с тем и неуспеха в деле, но относительно вас совсем другое дело. Я не говорю о том, что все признают в вас, и други и недруги, что в вас, например, «палата ума», как выражаются, что редко у кого найдется такая громада зна­ний и т.п., — не это делает для меня непостижимым ваше участие в революционном предприятии, а то, что я в жизнь свою не видал такого полного олицетворения законности и справедливости, такого, как бы сказать, живого воплощения их, как вы. То, что нашему брату при всей искренности желания не всегда достается при головоломных соображениях, т.е. как следует поступить законно и по справедливос­ти в таком-то трудном случае, вы всегда мне разрешали так легко и естественно, что, право, всегда это казалось простым, обыкновен­ным действием какой-то врожденной у вас способности».

[11] Ученики наши, вероятно, помнят, а некоторые, может быть, сохранили и в записках своих, как при нашем преподавании астро­номии мы, по поводу теории Лапласа, доказывали невозможность вполне безвоздушного пространства, наполнение его веществом, тож­дество аэролитов с планетами и пр., а в физике смотрели на разные силы как на виды и отдельные проявления одной общей силы и пр.

[12] Поэтому и история, т.е. изложение развития всего человечества, должна быть тождественна с законами развития человека, взятого в общем смысле, полного или, как говорят, «среднего», вмещающего в себе выводы всех частных проявлений и в котором уравновешива­ются все уклонения.

[13] По аналогии и с миром вещественным, где закон не есть что-либо отдельное^ находящееся вне условий и средств его проявления.

[14] Орест и Вильгельм Кюхельбекер говорили мне, что я действитель­но ищу истинной свободы и люблю ее, потому что свято уважаю ее в других, в то время как многие ищут свободы только для себя, осно­вывая ее на господстве над другими.

[15] Действиями моими при этом совещании Федор Николаевич Глин­ка был до того доволен, что хлопал в ладоши и постоянно вскрики­вал: «Мала птичка, а когти остреньки».

[16] «Зачем вам революция? — сказал мне Николай Павлович. — Я сам вам революция: я сам сделаю все, чего стремитесь достигнуть революциею».

[17] Христианское учение говорит, что Богу надлежит повиноваться иначе, нежели людям, и безбоязненно возвещать истину царям и народам.

[18] Я всегда был убежден, как и выразил то впоследствии в печати, что наибольшую пользу отечеству можно принести, только в нем действуя. Что же касается до возможности гибели в таком случае, то я всегда верил, что если сохранение мое нужно, Провидение сумеет сохранить меня, если же нет, то верно смерть была б нужнее жизни вне отечества, так как часто мужественная смерть производит несрав­ненно более влияние для защищаемого дела, нежели долгая и, по-видимому, даже полезная жизнь.

[19] Прямых указаний не было, но была обширная переписка, и, по­нятно, этой достаточно было, чтоб возбудить подозрение против тех, которые чаще сносились со мною.

 

 

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Несколько его прозаических произведений признаны победителями литературных конкурсов. Автор награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания Союза журналистов РФ «Золотое перо России» и высшей награды "Честь. Достоинство. Профессионализм"