Михаил Сперанский

Теперь, чтобы понять, почему, несмотря на частные противоречия и уклонения, однако же, в общем движе­нии общественного мнения в России приверженцы новых форм одержали окончательно верх над партизанами стари­ны, надобно обратиться к тем событиям, которые имели на это решительное влияние.

Нельзя скрывать, что в обществе, растревоженном по­пытками Сперанского, приверженцы старины имели сна­чала тем более перевес, что почерпали сверх того главную свою силу из общего негодования на правительство за его внешнюю политику и из народного чувства, оскорбленно­го унижением перед Наполеоном. Но чувство это было впол­не удовлетворено славным исходом войны 1812 года и, потеряв раздражающее и подстрекающее свойство, лиши­ло приверженцев старины главной поддержки. Между тем войска наши прошли до Парижа, и не только образован­ное офицерство, но и простые солдаты не могли уже из­бегнуть влияния тех новых условий, в которых находились они в течение войны 1813, 1814 и 1815 годов, равно как и во время долгого (до 1817 года) пребывания нашего войс­ка во Франции.

Надо также припомнить, что происходило тогда во всей Европе. Ведь сами правительства возбуждали тогда народы к свободе и, как средства к достижению цели, допускали и поощряли даже тайные общества, и заговоры, и насиль­ственные средства. Везде давались обещания лучшего уст­ройства и допускались обсуждения и приискивание наибо­лее соответственных для того форм. Сверх того, и торже­ство Англии и ее парламентского правления над единолич­ною властью гениальнейшего и могущественного челове­ка, выказавшее слабость абсолютизма для блага правления даже для побежденной Франции, как единственного сред­ства замирить нацию удовлетворением законных ее стрем­лений и примирить ее с династиею, — все это не могло не усиливать убеждения в этой форме правления. Наконец, все прения и суждения по этому поводу, происходившие в осязательном, так сказать, виде и живых приложениях перед глазами русских, посещающих и палаты в Париже и отчасти даже и парламент в Лондоне, — ознакомили наше военное сословие (заключавшее в себе почти все дворян­ство) близко и практически с тем, что прежде если и было кому известно, то разве из книг и в отвлеченной форме.

Все это повлияло и на отношение начальников к ниж­ним чинам, тем более что и солдаты не только ознакоми­лись с новыми условиями, но и сами вступили уже отчас­ти в них. Например, телесное наказание было фактически уничтожено в корпусе, стоявшем во Франции. Значение воина, кроме сознания блестящего подвига, совершенного русскими войсками, тем более возвысилось в собственном понятии солдата, что уже самое формирование ополчения и множество охотников в Отечественную войну совершен­но изменили прежнее понятие, что в солдаты сдают толь­ко худших и за наказание. В солдате признаны были досто­инства и требования человека; обращение с ними началь­ников переменилось радикально, новые отношения началь­ников к нижним чинам — честность, справедливость, за­ботливость, гуманность, даже учтивость в отношении к ним — появились на практике и, сделавшись общими в корпусе Воронцова[5] , остававшегося во Франции долгое вре­мя, достигли своего идеала в старом Семеновском полку. Вот почему и следует заметить, что в суждениях о 14 де­кабря, для объяснения влияния членов тайного общества на войско, все упускают совершенно из виду, что люди, действовавшие на солдат, стояли вполне на практической почве, знакомой уже солдатам не как мечта, а как дело очень возможное и уже проявившееся было отчасти в дей­ствительности, и что из всех сословий в тогдашнее время именно военному были и наиболее понятны новые идеи, и наиболее сочувственны последствия замышляемого пре­образования государственного устройства.

Истину говорю, что даже после 14 декабря солдаты тех полков или отрядов, где не было членов общества и не были, следовательно, им объяснены цели переворота, всту­пали охотно с нами в разговоры, когда находились в кара­уле в коридорах крепости, во время содержания нашего там, и, рассуждая о двойной присяге Константину и Ни­колаю, постоянно говорили нам одно и то же: «Нам все равно было, что тот, что другой. Вот если бы, господа, вы нам тогда сказали, что будет сбавка службы, да не будут загонять в фоб палками, да по отставке не будешь ходить с сумой, да детей не будут бесповоротно брать в солдаты, ну за это бы и мы пошли».

Но, однако, и этого еще не довольно для объяснения силы либерального движения в ту эпоху в России. Неоспо­римо, что вначале усилению убеждений и движения в ли­беральном смысле много способствовало и само правитель­ство. Казалось, что оно и само разделяло общее настроение и стремление. По крайней мере неизбежно и естественно было выводить подобные заключения как из поддержки, оказываемой конституционному правлению во Франции, так и из дарования конституции Польше, и наконец, и более всего, из прямых заявлений и собственных выраже­ний самого государя, открывших его мнение на этот счет. Все твердили известную фразу: «L'autocrate, qui fait le bonheur de ses sujets, n'est qu'un heureux hasard» («самодер­жец, творящий счастье своим подданным...») и делали ком­ментарии как на нее, так и на речь при открытии первого сейма в царстве Польском, в которой говорилось, что по­добные конституционные учреждения приготовляются и для России.

В доказательство, что таковы были прежде мнения са­мого государя, здесь кстати привести показание вдовы фельдмаршала и министра двора, первой статс-дамы и ка­валера Екатерининского ордена, светлейшей княгини Со­фьи Григорьевны Волконской, показание, лично мне сде­ланное в то время, когда она гостила у нас в Чите. Софья Григорьевна была друг императрицы Елизаветы Алексеев­ны, поэтому по получении известия о кончине Александ­ра Павловича в Таганроге императрица Мария Федоровна просила Софью Григорьевну съездить в Таганрог и под­держать Елизавету Алексеевну. Отправляя ее, она поручила ей передать Елизавете Алексеевне, как, по ее мнению, было тяжело для умирающего императора узнать, что в России нашлись люди, которые решились действовать про­тив него. Когда Софья Григорьевна исполнила поручение, то Елизавета Алексеевна с необычною живостью сказала в ответ: «Матушка совершенно ошибается. Его, напротив, мучило более всего то, что он вынужден будет наказать тех людей[6] , мысли и стремления которых он вполне разделял в своей молодости».

Мудрено ли же после этого, что всеми подобными сло­вами и действиями самого правителя государства и притом государя даже самодержавного, — распространялось и под­держивалось убеждение, что только в известных конститу­ционных формах, только в подобном государственном ус­тройстве заключается достаточная гарантия против злоупо­треблений власти и ручательство за благотворное действие ее как для внутреннего развития государства, так и для охранения его достоинства и народной пользы рациональ­ным направлением его внешней политики.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Несколько его прозаических произведений признаны победителями литературных конкурсов. Автор награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания Союза журналистов РФ «Золотое перо России» и высшей награды "Честь. Достоинство. Профессионализм"