Василий Сергеевич Норов, брат Норова (Абрама), быв­шего впоследствии министром просвещения, был известен как храбрейший офицер. У него была неприятная история с великим князем Николаем Павловичем, когда он был еще в полку, а великий князь командовал бригадою. Раз великий князь, разгорячась, забылся до того, что взял Норова за пуговицу. Норов оттолкнул руку, сказав: «Не трогайте, ваше высочество, я очень щекотлив». Поэтому, когда Норова после 14 декабря арестовали и привезли во дворец, то Николай Павлович до того разгорячился, что сказал: «Я знал наперед, что ты разбойник, тут будешь», — и начал его осыпать бранью. Норов сложил руки и слушал хладнокровно. Бывший тут свидетелем командир гвардейс­кого корпуса Воинов старался успокоить государя, у кото­рого от сильного раздражения наконец пересекся голос. Воспользовавшись этим, Норов, и сам внутренне взбе­шенный, перешел, как рассказывал, в наступательное по­ложение и сказал: «Ну-ка еще. Прекрасно. Что же вы ста­ли? Ну-ка еще. Ну-ка».

Государь вышел из себя и закричал: «Веревок. Связать его». Воинов, видя, что сцена дошла до неприличия, за­былся и сам и, вскричав: «Помилуйте. Да ведь здесь не съезжая», — схватил Норова за руку и утащил из кабинета.

Кажется, было в расчете следственного комитета не да­вать нам долго оставаться на одних местах, вероятно, из опасения, что мы сблизимся или между собою, или со сторожами. Поэтому, собственно, в крепости нас часто пе­реводили с одного места на другое. Так и меня перевели из Трубецкого бастиона в Кронверкскую куртину; оттуда к главным воротам и, наконец, когда больше ознакомились с моим значением, — в Алексеевский равелин, составляв­ший крепость в крепости, или, по простонародному выра­жению, каменный мешок, который поэтому и заслужива­ет, чтобы описать его подробнее.

Здание, находящееся в Алексеевской равелине, и со­ставляло собственно государственную тюрьму; все другие помещения в крепости были, так сказать, случайные и временные. Алексеевский равелин имел своего отдельного коменданта и свою постоянную инвалидную роту, кото­рая пользовалась большими льготами, но не имела зато права выхода из крепости, исключая одного ее фельдфе­беля, который посылался с необходимыми бумагами в го­родскую думу, так как содержание здания было отнесено на счет думы по одной из тех странных аномалий, каких в то время оставалось еще множество от старины. Комендант равелина во время нашего заключения был высокий бод­рый старик, швед Лилиенанкер, как называли его инва­лиды; говорили, что ему было уже около 90 лет. Неболь­шой мостик соединял равелин с крепостью; со стороны Равелина на нем стояли два инвалида, а со стороны крепо­сти два гвардейских часовых из сменявшегося ежедневно гвардейского караула в крепости.

Когда требовали кого в следственный комитет, осылался плац-адъютант крепости с бумагою о при­сылке № такого-то. Посланный останавливался на мостике и передавал бумагу начальнику инвалидной команды, вы­ходившему ему навстречу. Это было всегда поздним вече­ром или ночью. Арестанту надевали на голову черный ка­пор и так вели в следственный комитет, и снимали капор уже в самой комнате заседания комитета. Может быть, это было рассчитано для произведения эффекта. Но так как воровство в России вкрадется везде, то и капоры были сшиты из такого редкого миткаля, что сквозь него можно было видеть все, как через сетку.

Тюремное здание равелина, по треугольной форме это­го рода укреплений, было также треугольное. Внутренний дворик, имевший в каждой стороне треугольник до двад­цати с небольшим шагов, был обращен в садик и кроме дорожек вдоль стен имел посредине одну только дорожку против дверей. На правой руке этой дорожки была видна еще в мое время в виде небольшой грядки могила княжны Таракановой, что и сделалось известно через меня. Я сооб­щил о том Михаилу Николаевичу Логинову, а он напеча­тал в «Русском Архиве».

Комнаты в тюремном здании были обыкновенные, окна большие и четырехугольные, не так, как нарисовано на известной картине Флавицкого «Смерть княжны Тарака­новой», где окна представлены вверху овальные. Здание само одноэтажное, и, следовательно, также ошибочно по­казано двухэтажным у Мельникова в его исследовании о княжне Таракановой. Окна имели, разумеется, снаружи железные решетки и были закрашены известкою. Замки у дверей были обыкновенные, и потому не было слышно никогда того шума, который происходил в крепости от отодвигания и задвигания запоров, и как притом в кори­дорах были постланы толстые маты, то не было даже слыш­но и шагов часовых. В дверях было маленькое отверстие со стеклом, через которое можно было наблюдать все, что делает арестант в комнате. Отверстие это закрывалось сна­ружи клеенкою, которая приподнималась, когда надобно было часовому или коменданту заглянуть в комнату. Все печи топились и закрывались из коридора.

Порядок в равелине был следующий: время для встава­ния не определялось. Каждый вставал, когда хотел, но за этим наблюдали. Лишь только арестант встанет, не прой­дет и десяти минут, как является комендант с большим числом сторожей. Пока один подает умываться, другие уби­рают комнату и приносят чай, если кому он полагается. Горячую воду, впрочем, приносят в чайнике, а самовара не подают. В это время комендант спрашивает о здоровье и ведет иногда и посторонний разговор, но только или об очень отвлеченных предметах, или об очень давней стари­не. О настоящем же времени, даже о погоде, ничего не скажет. Раз палили из пушек, и я спросил о причине паль­бы. «Вы ошиблись, это был верно гром», — отвечал он мне, хотя инвалид и сказал мне после*, что действительно была пальба по случаю коронации.

Обед, вечерний чай и ужин подавали, когда спросим; только последний не позже 9 часов. Ночью горел всегда ночник. Книги давали духовного содержания; только впос­ледствии, по ходатайству Левашева, мне давали книги из моей библиотеки. По предписанию доктора водили гулять в садик в сопровождении инвалида. В садике было одно хилое деревце и несколько кусточков. Разумеется, кроме стен и неба, ничего не было видно, и, только отойдя во внешний угол и ставши на рундук, прикрывающий сток воды, мы могли видеть архангела с трубою на шпице Пет­ропавловской крепости, как бы символом того, что толь­ко в общее воскресение мертвых может надеяться возвра­титься к жизни тот, кто раз попал в эту живую могилу.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Несколько его прозаических произведений признаны победителями литературных конкурсов. Автор награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания Союза журналистов РФ «Золотое перо России» и высшей награды "Честь. Достоинство. Профессионализм"