Мебель составляла кровать, стол и стул. Компаньонами заточенного были маленькие красные муравьи, черные та­раканы, сверчки, мокрицы и мыши, и наблюдения над всеми этими животными составляли одно из обычных раз­влечений узников. Впрочем, скоро нашлось и другое раз­влечение, это разговор с соседями сквозь стену. Разумеет­ся, голоса через толстую каменную стену не могло быть слышно; но если ударяли в стену чем-нибудь, хотя бы гвоздем, карандашом и т.п., то звук легко передавался, и это подавало мысль составить условную азбуку, вроде упот­ребляемых в сигналах, телеграфах и пр. Трудно было толь­ко сначала понять основание азбуки или систему; но раз что сосед догадался, в чем дело, то разумение остального развивалось уже очень быстро. Чтобы избежать большого числа ударов, производились различные сочетания. Иное, например, значило два раздельных удара, иное — сплош­ные. Один удар означал букву А, два сплошные звук 1 и пр. Впрочем, системы были разнообразные, более или ме­нее удобные, но так как было много свободного времени, то они достигали своей цели, служа средством сообщения не только с соседями, но через них с самыми отдаленны­ми номерами и вместе с тем доставляли занятие и развле­чение.

 

Нельзя сказать, чтоб не было и других средств сообще­ния, особенно у тех, которые могли щедро платить через родных. Говорят же, что в России деньги все портят, но отчасти могут и исправлять многое. Выше сказано было, что фельдфебель инвалидной роты носил бумаги в городс­кую думу. Он решился воспользоваться этим случаем, что­бы предложить арестантам и родным их служить посредни­ком для сношения за известную плату. Между тем относи­тельно инвалидов, служивших сторожами при арестантах, он выказывал себя чрезвычайно строгим. Он не только не позволял им входить без себя в комнаты арестантов, но не позволял им и даже кричал на них, если ему покажется, что кто-нибудь засмотрится на арестанта, так что иногда, когда это им удавалось, они из-за спины его знаками по­казывали, что и хотели бы остаться и что-нибудь сказать, но что страшно его боятся. И вот раз вечером он вошел ко мне, как будто бы для того, чтобы поправить постель к ночи, и я видел, что он что-то положил под тюфяк в том углу кровати, который не был виден часовому. Я нашел под тюфяком письмо от сестры одного из моих товари­щей, княгини Волконской, которая писала мне, что я могу вполне положиться на фельдфебеля, что он служит и дру­гим своим товарищам и чтобы я уведомил о доставлении ее письма. С тех пор я вел переписку со многими в городе и, благодаря этому обстоятельству, успел предостеречь многих особенно в том, чтобы они уже не попадались в ло­вушку, на обычную уловку комитета выдумывать показа­ния от лиц, которые вовсе их не делали.

Был один из моих приятелей, которому особенно на­стойчиво комитет старался доказать его участие в тайном обществе. Это был Феопемит Лутковский, бывший впос­ледствии при великом князе Константине Николаевиче. Он был зять адмиралу Головнину, известному по плену у япон­цев, и жил у него в доме; при сделанном у Лутковского обыске найден был у него на стене мой портрет, работы академика Теребенева. На вопрос, почему у него мой пор­трет, он прямо отвечал, что он глубоко меня уважал и был моим приятелем; а так как он был мною предупреж­ден, то его не могли уже сбить с толку вымышленными показаниями, и он на все твердо отвечал, что не может быть, чтобы я делал какие-нибудь показания, и требовал очной ставки. Обо всем этом он уведомил меня в крепости. Поэтому, не имея возможности доказать участие его в тай­ном обществе, его сослали, однако, в Черное море, быв­шее тогда морскою Сибирью. Ему объявили, что это для того, чтобы он «научился вперед лучше выбирать друзей». Там оставался он до тех пор, пока не понадобилось назна­чить при Константине Николаевиче хорошего морского офицера, но и после, когда он уже состоял при нем, его долго держали, как говорится, в черном теле, и только при свадьбе великого князя сделали флигель-адъютантом и затем произвели в адмиралы. Он умер в 1853 году после того, как вошел снова в сношения со мною и утешался тем, «что и в самом отчаянном положении я нашел сред­ства сделать более, нежели кто-нибудь, и для края, в ко­тором я находился, и в государственном смысле». Он разу­мел те преобразования, которые я произвел в Восточной Сибири.

Тесть его, адмирал Головнин, был также из числа тех, которые ускользнули от исследований комитета, хотя и принадлежал к числу членов тайного общества, готовых на самые решительные меры. По показанию Лунина, это именно Головнин предлагал пожертвовать собою, чтобы потопить или взорвать на воздух государя и его свиту при посещении какого-нибудь корабля.

Следствие продолжалось непрерывно до июня месяца, и редкий день проходил без того, чтобы меня не требова­ли лично в комитет или не присылали письменных допро­сов. Я старался только спасти не привлеченных к след­ствию, все же остальное, а особенно личная судьба моя, очень мало меня уже занимало. Мои мысли и усилия были уже направлены в совсем другую сферу.

Предавшись вполне воле Божией относительно своей жизни, сохранит ли она ее мне, или я буду казнен, я не хотел терять ни минуты и энергично принялся за дело разрешения тех вопросов, от исследования которых я был отвлечен в последнее время практическою деятельностью. Я вытребовал книги из своей библиотеки и до такой сте­пени углубился в изучение, что, могу сказать, совершен­но забыл внешний мир. Чтобы ничем не отвлекаться и быть всегда способным к умственным занятиям, я еще в крепости установил себе ту диету и расположение време­ни, которые сохранил потом и в каземате. Я велел пода­вать себе одну постную овощную похлебку и определил 18 часов на занятия и 6 на все остальное, на сон, еду, гулянье и отдых.

Как начальники в крепости, так и члены комитета смот­рели на все это с изумлением и, может быть, принимали меня даже за помешанного. Они никак не могли понять, каким образом человек, которому угрожает смертная казнь и во всяком случае вполне безнадежная будущность, мо­жет возиться с греческими и латинскими книгами и доб­ровольно ухудшать, по их мнению, свое положение, отка­зывая себе в том, чего не лишала его даже крепость и чем (как например, хорошей едой и сном) многие старались вознаградить себя за другие лишения.

Между тем наступило время суда и приговора. Во вто­рой части записок сказано уже, что суда собственно не было. Не было ни прений, ни защиты, и все ошибки след­ственного комитета остались без должного разъяснения.

Верховный уголовный суд подразделялся только на ко­миссии, которые приняли следственные дела, и ограни­чился вопросом, нашею ли рукою писаны бумаги, не при­нимая даже протестов о неполноте дела и о ненахождении в делах некоторых документов. Только тут и видели нас судьи до самого произнесения и чтения приговора, осно­вывая виновность исключительно на заключениях след­ственной комиссии. Кроме неправильности и ошибок, силь­но действовала, разумеется, и протекция. Например, по­местив в высший разряд иных армейских офицеров, иг­равших в обществе ничтожную роль, поместили в низший разряд старика Тизенгаузена оттого, что он был родствен­ник Дибича.

Впрочем, не все равнодушно переносили неправильно­сти и произвол в ведении процесса. Говорят, что адмирал Шишков, министр народного просвещения, протестовал и вышел из суда, за что и подвергся замечанию свыше, что «старик выжил из ума». Тринадцать человек из числа судей отказались подписать смертную казнь, а члены Си­нода прибегли к обычной уловке, что хотя и признают подсудимых достойными смертной казни, но подписать смертного приговора не могут, потому-де, что их сан вос­прещает им ободрять пролитие крови.

Приговор читали в зале коменданта крепости, где был собран Верховный уголовный суд. Вводили по частям, по разрядам. Так как мы думали, что немедленно могут нас отправить или на казнь, или в Сибирь, то Иван Пущин хотел просить позволения видеться с отцом; но едва он начал говорить, как судьи, испугавшись, что он будет протестовать против неправильности судопроизводства, зак­ричали, чтоб нас скорей выводили из залы. Между тем многие из судей, в том числе и духовные, вели себя не­прилично и тянулись изо всех сил, чтобы рассмотреть осуж­денных, которых отказывались выслушать.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"