Чита 19 век

Занятый серьезными мыслями, я и с товарищами был всегда серьезен, но Воробьев, приписывая серьезность гру­стному настроению, старался всячески меня развеселить. Он рассказывал всяческие анекдоты и случаи из поездок своих с государем, пел песни и даже, съехавшись на од­ной станции с одним молодым доктором, следовавшим в Сибирь на службу, условился с ним ехать вместе, чтобы мне не было скучно, и, видя, что жена его от скуки вяжет на станциях какой-то шарфик, уговорил поскорей довя­зать и подарить мне, чтобы заставить меня что-нибудь на­деть на шею, так как все трое они присудили, что нельзя обидеть даму, отказавшись от подарка. В Иркутске, где мы остановились на два дня, все приехали ко мне в ост­рог с визитом. Петр Лутковский, брат Феопемита, на­чальник иркутского адмиралтейства, был у меня безвы­ходно; архиерей прислал мне книги; губернатор прислал обед, чай и кофе. На дорогу наслали все премножество провизии и пр.

Надо сказать, что за Нижнеудинском сказали на одной станции, что недавно пробежали в Читу Муравьиха, и тут только Воробьев решился сообщить мне, что и меня везет он не в Нерчинские рудники, а в Читу, где будут собраны и все другие мои товарищи.

Чита. Работа и быт

Странно прозвучало для слуха моего слово: Чита. Оно воскресило в памяти моей два случая; один — из самых ранних воспоминаний моего детства, другой — из весьма недавнего прошедшего, когда именно Чита, или Читинс­кий острог по особенным, хотя совершенно равным обсто­ятельствам, обратила на себя мое внимание.

Я был очень любознателен и никогда не играл. Поэтому мне никогда не дарили игрушек, а всегда какие-нибудь вещи, относящиеся к учению, книги, картины, инстру­менты и пр. В день рожденья моего, когда мне исполнилось 7 лет, отец подарил мне стенную карту России[32] , где Европейская Россия и Сибирь были изображены в одном масштабе.

Карта эта огромного размера, наклеенная на холст, была повешена мною на стене, и естественно, что Сибирь зани­мала всю карту, а Европейская Россия небольшое только место слева. Всякий раз, что я становился против средины карты, я замечал, что средний на карте меридиан прохо­дит в Забайкальском крае через какое-то место, называе­мое Читинский острог. Я поэтому и полюбопытствовал уз­нать, что это за место, и отыскал в географическом слова­ре тогдашнего времени (Щекотова), что это «плотбище» на реке Ингоде. И вот с того еще времени запала у меня мысль, что, стало быть, Чита через Ингоду, Шилку и Амур может иметь сообщение с Восточным океаном. Впо­следствии я расспрашивал о Забайкальском крае бывших иркутских губернаторов Трескина и Корнилова. Они сооб­щили мне много любопытного; но о Чите ничего особен­ного сказать не могли.

При возвращении моем из Калифорнии, когда нере­шительность Охотского начальника и наводнение, бывшее в то время в крае, воспрепятствовали мне проникнуть в Забайкалье через Амур, или по крайней мере Удской ост­рог, нанятые было уже мною проводники мои тунгусы предложили провести меня в Забайкалье по реке Витиму и вывести на Читу. Но плавание мое с губернатором по реке Лене было очень медленно, и я достиг устья Витима слиш­ком уже поздно начале сентября), так что рисковал бы зазимовать где-нибудь, если бы решился на такое путеше­ствие по Витиму.

Можно себе представить, как странно должно было мне казаться стечение обстоятельств, приведшее меня невольно в ту самую Читу, куда не удалось мне проникнуть тогда, когда я хотел это сделать добровольно. Комендант был в отсутствии, и меня принял горный начальник округа, берг-мейстер, Семен Иванович Смольянинов. Могли ли мы оба тогда подумать, что я буду женат на его дочери...

Меня отвели в каземат, наскоро устроенный из част­ного дома, который обнесли только частоколом. Я нашел в нем четырех своих товарищей, увезенных ранее нашей партии. Это были: знакомый мне моряк, бывший штаб-офицер флота и адъютант морского министра Торсон; быв­ший поручик Кавалергардского полка Анненков и два брата Муравьевы — старший, служивший капитаном в гвардейском генеральном штабе, а младший корнетом в кавалергардах. Через четыре дня прибыли и те мои това­рищи, которые ехали со мною и которых я оставил в Томске.

По мере того, как начали подвозить другие партии, помещение в домике, обращенном в тюрьму, становилось очень тесным. Отвели другой домик для больных, куда, однако же, начали ходить по очереди и здоровые для об­легчения ужасной тесноты. Нас, например, жило 16 чело­век в одной небольшой комнате, так что когда между на­рами, на которых мы спали один вплоть другого, постави­ли стол, то между столом и нарами нельзя уже было сво­бодно проходить, а надо было ходить по постелям. Вслед­ствие ли уведомления коменданта, что некуда помещать, или от случайной причины, но после того, как нас набра­лось 25 человек, дальнейший подвоз наших товарищей прекратился

Наши родные в Петербурге как-то узнали, что Акатуй, где начата была постройка этой тюрь­мы, место, очень нездоровое, и начали кричать, что на­рочно выбрали такое место, чтобы всех нас переморить. Особенно шумела жена министра финансов Канкрина, которой родной брат Артамон Муравьев был в числе пер­вых восьми, посланных в Сибирь. Правительство вынуж­дено было отступиться от своего намерения, и государь послал Бенкендорфа к Канкриной с уверением, что Акатуевская тюрьма строится вовсе не для нас. В то же время велено было коменданту выбрать другое место, и выбор пал на Петропавловский железный завод. Впоследствии уви­дим, что выбор этот и по климату, и по свойству местно­сти был дурен, а для цели правительства — бесполезен, потому что не было никакой надобности строить государ­ственную тюрьму собственно в каком-нибудь заводе, так как правительство никогда не могло решиться соединить нас с простыми ссыльными, опасаясь влияния на них.

Как бы то ни было, но только все это слишком затяну­ло постройку здания, специально предназначенного для государственной тюрьмы, и сделало необходимым пост­ройку временного помещения в Чите, так как ясно было, что нам придется прожить в ней долго, что действительно и случилось. Мы оставались в ней три года и восемь меся­цев, от начала привоза первой партии до выхода из Читы последней, и несмотря на то, каземат в Петровском заводе все-таки не был вполне еще окончен, когда нас перевели в него.

В начале октября мы перешли в новый дом, и вскоре привезли тех восьмерых наших товарищей, которые были, как упомянуто выше, посланы в Нерчинские рудники вследствие доноса Лавинского. В то же время стали приво­зить опять наших товарищей из России, так что и в новом доме стало тесно. Опять заняли лазарет. Но так как и при этом теснота все еще была велика, то разрешили внутри ограды, окружающей каждую тюрьму, строить на свои деньги домики, которых и построили семь. Приезжающие супруги некоторых наших товарищей вынуждены были так­же, за недостатком помещения в Чите, строить свои соб­ственные дома. По той же причине строили их как комен­дант так и другие лица, состоявшие при нас, а наконец и купцы, поселившиеся в Чите по поводу нашего пребыва­ния там.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"