Декбристка Анненкова

Когда товарищ наш Вольф, состоявший во втором раз­ряде, отправился на поселение, то и тогда комендант не решился переменить доктора, состоявшего при штабе, на этот раз уже из опасения, что он много уже знает секретов наших порядков и, чего доброго, сделает донос по неудо­вольствию. Дело устроили так, что .будто бы для консуль­таций разрешено было требовать в важных случаях докто­ров из других мест и преимущественно из Кяхты, как ближайшего места. Какие выгоды мог бы извлечь штабной доктор, если бы знал свое дело, можно судить по тому, что в каземате не жалели огромных расходов, с какими всегда была сопряжена выписка доктора из Кяхты, и как он оказался сведущим человеком, то и поступил потом при распущении каземата домашним доктором к Трубец­ким с жалованьем, которое далеко превышало тогдашнее жалованье губернатора.

Относительно священника, то, несмотря на то, что по предписанию Синода и по тем указаниям, какие были им даны, он должен был иметь все возможные совершенства, прислали, однако, человека, который был совсем иных статей, как говорится. Он не имел никаких хороших усло­вий ни простого доброго человека, ни человека образован­ного и умственно развитого. Это было в полном смысле то, что в простонародье называется «шалыган». Грубый, буй­ный, корыстолюбивый, он два раза подвергался следствию за неприличное поведение даже в самой церкви, да и не только за площадную брань, но и за драку даже в алтаре. Вечно во вражде за дележ доходов с местным священни­ком, у которого, как протоиерей, он отбивал первенство, он был уличен не раз в прямом посягательстве на чужую собственность. Его идеал, приводивший его в неописан­ный восторг, — это какой-нибудь замысловатый крючок в консистории и искусство отписаться, когда «дока попа­дет на доку». Кроме того, у него была пресмешная при­вычка выпивать у больных остатки лекарств, причем он уверял, что «это все-таки от чего-нибудь полезно или впе­ред пригодится», и только одно его необычайно крепкое сложение позволяло ему безнаказанно переносить такие вещи. И с помощью такого-то человека правительство ду­мало, как говорилось, обращать нас к раскаянию.

Впрочем, были и другие попытки выведать, кто раска­ивался, и сделать коменданта наблюдателем или шпионом в этом отношении. Были присланы от государя книги ду­ховного содержания, чтобы раздать их тем, кто раскаива­ется, или, по крайней мере, заметить, кто пожелает взять их. Комендант посоветовался с нами, как ему отвечать на это. Я ему сочинял такой ответ, что «на нужные признаки в этом отношении и в нашем положении полагаться нельзя, а в душу не влезешь, и что у всех нас очень много книг такого содержания, присланных от родных, и потому никто не изъявил желания взять присланные из III-го отделения; а советуем мы раздать их бедным или в обыкновенные тюрьмы».

В другой раз был допущен в каземат начальник Забай­кальской миссии, вероятно, на основании особенного пред­писания, потому что иначе комендант, не любивший по­сторонних посетителей и не пустивший в каземат даже генерал-губернатора Лавинского, ни за что не допустил бы архимандрита до свидания с нами.

Архимандрит этот был известный Израиль, окончив­ший впоследствии карьеру свою в Соловецком монастыре за то, что сам же завел секту в Кяхте, где была у них богородицею одна несовершеннолетняя дочь купца (она вышла потом замуж за командира гарнизонного батальо­на, стоявшего в Чите, и я видел ее на балах, усердно выплясывающую французскую кадриль), были и апосто­лы. Вступив с нами в беседу, он увидел, как далеко мно­гие из нас стояли выше его даже и в тех занятиях, кото­рые должны были составлять его специальность, и был до того озадачен и сбит с толку новыми для него суждения­ми, что совершенно потерялся и поспешил убраться, про­ся только позволения прислать письменное свое рассужде­ние, где какими-то чертежами силился сделать наглядно понятным, «как вода может соединяться с огнем».

В последнее время, уже при втором коменданте, один архиерей также пожелал иметь доступ в каземат. «Я не желаю отказать вам, — сказал ему комендант, — но желал бы знать, какую вы имеете цель, чтобы оправдать в глазах заключенных ваше посещение. Согласитесь, что если они увидят в этом простое любопытство, то это покажется им оскорбительным».

«Нет, я делаю это по долгу своего занятия, — сказал архиерей, — чтобы преподавать им утешение и сделать увещание».

«Послушайте, ваше преосвященство, — отвечал комен­дант, — будем говорить откровенно. В утешении от посто­ронних, я знаю, они не нуждаются, потому что имеют лучшее утешение и поддержку друг от друга; что же каса­ется до увещаний, то поверьте, они сами знают все, что только вы им можете сказать. Конечно, как люди образо­ванные и светские, они примут вас учтиво, в этом нельзя сомневаться, но ведь от тонкой насмешки и затруднитель­ных вопросов я вас оградить не могу, и очень может быть, что вы поставлены будете в неловкое положение, несвой­ственное вашему сану».

После этого архиерей более не настаивал, и потому дол­жно полагать, что внутренне согласился с доводами ко­менданта.

Отношения наши к горным начальникам, не будучи прямыми, зависели чисто от личных свойств их. Впрочем, должно сделать исключение относительно тех восьми на­ших товарищей, которые, находясь в Благодатском рудни­ке, были до приезда коменданта непосредственно подчи­нены главному горному начальнику Бурнашеву, чрезвы­чайно грубо и невежественно обращавшемуся не только с ними, но и с супругами двоих из них (княгинями Тру­бецкого и Волконского), за что и был сменен впослед­ствии. Его прозвали Тормошир-Хан, название заимство­ванное из мистической книги «Угроз Световостоков», по­павшейся как-то в руки заключенных в числе книг духов­ного содержания.

Совсем иного свойства был местный горный начальник в Чите Семен Иванович Смольянинов. Это был человек высоконравственных свойств и феноменальной честности, заслуживший глубокое уважение как коменданта, так и наше. Так как он ничего не искал от нас, а напротив, сам еще старался оказать всевозможные услуги, то отношения его к нам всегда оставались неизменны, с одинаковою от начала до конца учтивостью и услужливостью, равно чуж­дыми той грубости, которую многие показывали сначала, и того раболепства и подличанья, какое эти же самые лица выказывали впоследствии. Вообще человек очень кроткий и робкий, он умел, однако же, быть твердым, где требо­вала того нравственная обязанность, как, например в рас­сказанном выше случае действия Нарышкина против ка­раульного офицера за грубость против жены Муравьева, где Нарышкин был избавлен от беды, и во всяком случае от большой неприятности, твердостью показания Смольянинова, что офицер был пьян и вполне виноват.

С.И.Смольянинов был потомственный дворянин и един­ственный человек за Байкалом, имевший крестьян. Еще за 25 лет до всеобщей эмансипации, он по собственному чув­ству справедливости и по разрешению, укрепленному сверх того в разговорах с нами, дошел до заключения о неесте­ственности и несправедливости того, чтобы человек вла­дел другим человеком, как вещью. Поэтому он освободил своих крестьян без всякого выкупа. Все его семейство ока­зывало также много услуг нам, а особенно нашим дамам.

Жена его, дочь военного штаб-офицера Власова, кото­рый был некогда адъютантом генерал-губернатора Якобия, была крестная дочь знаменитого Палласа, которого отец ее был друг и корреспондент, как сказано выше. Это была женщина очень опытная и отличная хозяйка, и обла­дала многими сведениями по медицине. Она сама имела 16 человек детей. Дом их был прибежищем больных и нуж­дающихся; в доме постоянно приготовлялись для даровой раздачи лекарственные травы, мази, капли и пр. И сове­том, и деятельною помощью она много помогала дамам и в болезнях их, и в других случаях. Но она не ограничива­лась и этим. По высочайшему повелению она арестована была домашним арестом на две недели за то, что переслала через своего сына, отправлявшегося в корпус, письма от дам к их родным. Дочери ее постоянно помогали дамам в шитье, не принимая за то никакого вознаграждения. Все заботы по шитью на церковь в Чите семейство также при­нимало на себя. Немудрено поэтому, что они заслужили всеобщее расположение и уважение. Несмотря на огромное семейство, Семену Ивановичу и в голову не приходило извлекать какую-либо выгоду из важных казенных пору­чений или из занимаемой им должности. Умирая, он не оставил семейству ничего, кроме пенсии в 500 руб. ассиг­нациями, потерявшей впоследствии всякое значение по усилившейся дороговизне в несколько раз.

Один из управителей Петровского завода Арсеньев был также очень близок со многими из наших товарищей, но уже совсем по другим причинам. Он не прочь был оказы­вать мелкие услуги, но сблизился больше, как товарищ по препровождению времени. Он жил почти безвыходно в ка­земате, но именно вследствие этого неглижировал своим обязательным занятием. Главная услуга его состояла в дос­тавке писем, но при уменьшении в последнее время стро­гости и при общей уже возможности нам видеться со все­ми посторонними, это не было уже так опасно, как снача­ла, потому что перевозкою писем стали заниматься все, особенно купцы, ездившие каждый год в Россию.

Продолжение ЗДЕСЬ

Перейти в раздел "ДЕКАБРИСТЫ"

Примечания

[20] К ак до 14 декабря, так и после, в Сибири, все ее интриги направлены были к тому, чтоб загребать жар чужими руками. Относительно же удаления «директора» в самое политическое время в деревню «по бо­лезни» говорили, что это похоже на того человека, который, когда его вели на казнь, просил хлопчатой бумаги заткнуть себе уши, что­бы не надуло ветром.

Не излишне будет заметить, что Михайло Орлов, бесспорно, че­ловек храбрый и показавший военные способности, не показал, од­нако, характера еще и в управлении дивизиею, а в последнее время находясь под влиянием жены, видимо, ослабел и, хотя и был спо­собнее Трубецкого, но также был скорее орудием в руках Рылеева, нежели самостоятельным деятелем.

[21] Замечательно, что людей, одетых в партикулярное платье, никто не слушал. От них или отходили прочь, или говорили: «Тебя,

брат, Бог знает, кто ты такой. А вот господина офицера слушаем».

Делу в Семеновском полку без всякой необходимости придали

значение бунта, а известие, сообщенное в том виде государю, дало

по­вод Меттерниху, как говорят, склонить государя на самые

ретроград­ные действия по внешней политике.

[22] Содержавшиеся в крепости могли иметь между собою сношения, потому что все было продажное, и не только сторожа, но и офицеры, плац-адъютант и сам плац-майор за деньги переносили

[23] записки, от­правляли письма к родным и все доставляли.

[24] Когда я спросил потом князя Александра Голицына, как же это он допустил стрелять Бакунина и приводить заряды Философова, над которыми имел неоспоримое влияние, если даже и они не были сами еще членами тайного общества, то он сказал мне: «Что же было де­лать.» — и сознался, что когда Бакунин спрашивал его, то он ска­зал, что надо стрелять.

[25] Но Бестужева захватили и в Кронштадте посланные от военного губернатора — генерал Степовой и адъютант губернатора Дохтуров. Замечательно, что Степовой, имевший право мстить Бестужеву за жену свою, не хотел воспользоваться случаем, который передавал врага его ему в руки; тогда как Дохтуров, сам член общества, упра­шивал Бестужева дозволить арестовать себя, чтобы не подвергать его, Дохтурова, ответственности.

[26] Впрочем, Лунин предсказал ему, что вследствие его нерешимости, для него дело хорошо не кончится, и он именно не избегнет того, чего искал избегнуть, отрекаясь принять правление. «Я выезжаю доб­ровольно из Варшавы, как вы сами знаете, — сказал Лунин ему, когда уже нельзя было более откладывать его отправление, а бежать он не хотел, — а вот вы, помните мое слово, от того, что не хотели нас послушать, не выберетесь добром из Варшавы». Это Лунин рас­сказывал задолго до польской революции, когда Константин должен оыл бежать в одной рубашке через черный ход.

[27] Чтобы судить о действиях Чернышева, достаточно сказать, что гра­фа Захара Чернышева, личность ничтожную, который был только номинально членом общества, оттого, что был зять Никиты Мура­вьева, осудили в работу для того, чтобы лишить его майората, кото­рый генерал Чернышев надеялся было присвоить себе.

[28] Чаадаеву доказывали в следственном комитете, что он знал о суще­ствовании тайных обществ, а следовательно, вероятно, был и чле­ном которого-нибудь из них. «Это правда, — отвечал он, — что я знал о существовании тайных обществ, но я узнал о том от самого государя, который рассказал мне о том в присутствии князя Волкон­ского, когда я был послан к государю курьером в Лайбах с донесени­ем о происшествии в Семеновского полку», — и князь Волконский подтвердил это.

[29] В литературе Корнилович был известен как издатель альманаха «Рус­ская старина».

[30] Сам Александр Беляев оправдывал себя в предательстве тем, что Дивов не только умышленно подслушивал, но и записывал, но этим Беляев, сваливая вину на Дивова, не только не уменьшил своей ответственности, но еще увеличил ее, так как признал сам, что до­пустил Дивова подслушивать и записывать в другой комнате, тогда как сам же Беляев твердил мне, что Дивову нельзя доверять. Кроме того, как мог знать Дивов, что творилось у меня на квартире или У Арбузова, и даже в прогулках, где Дивов не мог не только записы­вать, но и подслушивать.

[31] Портфель с важными бумагами и другой ящик небольшого разме­ра, взятые с собою в Симбирск, были отданы мною высланному мне навстречу на проселочную дорогу Аржевитинову, так как я знал, что из Казанской деревни я поеду проселочного дорогою в свое симбирс­кое имение Жедаевку, между тем как меня искали и караулили на почтовом тракте от Казани до Симбирска.

[32] Карта эта и доныне находится у меня в Чите.

[33] Главным героем шуточных стихотворений был товарищ наш Бечаснов, с которым случались беспрестанно приключения. На его счет писались целые поэмы, например, «Похождения Бечаснова в цар­стве гномов», «Похищенный цикорий» и пр. Были, впрочем, и политическо-сатирические, как например, Ивашева на неудачный по­ход Дибича в Польше, которое начиналось так:

Дибич слово царю дал Сладить с поляками; Свое слово он сдержал, И поляков откатал Своими боками, боками.

 

Отобрано для ВАС:

*

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"