Декабристы в остроге

Рост моего нравственного влияния

Немного времени прожил я в Чите, как уже начало выступать мое личное значение, вполне независимое от нашего общего значения.

Надо сказать, что вначале каждый из нас пользовался известною долею того значения и той репутации, которые приобрел каземат вообще. От каждого из нас ожидали все­го хорошего уже потому, что мы приезжали из каземата. Но, к несчастью, вскоре поступки некоторых из наших товарищей стали обнаруживать, что и нахождение в казе­мате не представляло еще безусловного ручательства. Я не говорю уже о действиях тех людей, которые и для казема­та составляли невыгодную примесь, вредившую нашей ре­путации во время нахождения нашего еще в каземате, но, к сожалению, многие из тех даже, которые держали себя хорошо, пока жили в кругу товарищей, не умели выдер­жать одиночества и вдались во многое неприличное, когда остались одни без поддержки.

Здесь надобно, впрочем, заметить, что не столько вре­дили людям их личные недостатки, обычные и другим (например, разгул, пьянство и пр.), сколько то обстоя­тельство, что многие впали в противоречие с главным нрав­ственным своим принципом. Иные, чтобы добиться воз­вращения в Россию, вступили в службу и сделались ору­диями того самого управления, которое осуждали. Другие поступили на службу в винный откуп и вообще пустились Ради интереса в такие занятия и обороты, делавшие их товарищами людей, которых правила были совершенно про­тивоположны нашим, и не менее того усвоились и наши­ми товарищами, подчинявшимися им по необходимости, коль скоро они вступили на тот путь, где выгода могла

16 Д. Завалишин быть извлекаема единственно через приложения этих пра­вил, т.е. всяческими злоупотреблениями. Благодаря Бога, я удержал себя от всего этого, и потому-то в то время, как мои товарищи начали уже сердиться на меня за постоян­ное обличение противоречий, в которые они впали, общее доверие ко мне возрастало именно по поводу сравнения моих действий с их действиями.

«Отчего это иркутские товарищи Дмитрия Иринарховича что-то не жалуют его?» — спросил один из новопри­езжих забайкальского губернатора.

«Оттого, что он вовсе не похож на них», — отвечал тот.

На наше нравственное значение я никогда не смотрел как на личную собственность, которою мы могли распо­лагать по произволу; я считал ее уже тем достоянием госу­дарства, на которое никто, ни мы сами даже, посягать не имели уже права.

Выше где-то я сказал, что законное действие партий для меня заключалось до тех пор, пока они смотрели на себя как на относительное орудие для служения отечеству, и потому никогда не ставил партии выше отечества. Потому-то я никогда и не был человеком партии в том смысле, в каком выгодно им быть, потому что не мог извинять, скрывать и оправдывать непохвальных дел только делом партии, и дурные дела, совершаемые теми, кто выдавал себя и считался за представителей его, подпадали тем силь­нейшему моему осуждению, что у них не было извинения в бессознательности действий, как у людей, никогда не рассуждавших об истинных основах благосостояния госу­дарственного и общественного. Относясь строго к своим товарищам, я тем строже еще должен был отнестись к полякам не только за их противоречие с либеральными идеями, которых они также выдавали себя партизанами, но и за право, которое они присваивали себе вредить Рос­сии, под предлогом вражды к правительству. Привлекая сочувствие русских либеральными идеями, они пустились извлекать себе выгоду даже из всех возможных админист­ративных злоупотреблений и сделались сознательными ору­диями людей, наиболее угнетавших народ. В тех же дей­ствиях, которые позволяли они себе под предлогом дей­ствий против правительства, они дошли до того, что один из них (Хлопицкий [39] ), стал делать и сбывать фальшивые ассигнации.

Когда я стал упрекать за это его товарищей, они пыта­лись оправдывать это обязанностью вредить правительству и излагали то учение, которое потом сделалось известным под названием польского катехизиса. Я обличал их тем, что люди и в величайших заблуждениях могут доказывать свою искренность тем, что жертвуют собою и своею соб­ственностью за свои убеждения, как бы они ни были оши­бочны. Но кто извлекает из этого выгоду себе, тот уже не имеет права ссылаться на убеждения, иначе всякий вор будет вправе это делать. Вот почему относительно полити­ческих ссыльных поляков я поступал всегда так, что, де­лая для каждой личности, как человек, все, что мог, для облегчения его участи и удовлетворения законных просьб, я в то же время энергически сопротивлялся всякому их действию, вредному для народа и России. Поэтому они возненавидели меня не хуже обличаемых начальников, как и те из наших товарищей, которые ради выгоды отступили от своих правил. И вот, мало-помалу на общей почве инте­реса сомкнулись в общий кружок все люди, вредившие народу, и потому заочно враждовавшие против меня как против главного обличителя их и помехи. К этому присое­динилось и самолюбие, оскорбляемое тем, что приписы­вали моей гордости: «Он не хочет знать своих товари­щей», — жаловались мои товарищи, забывая, что никто для них столько не сделал и не продолжал делать[40] , как я.

«Мы такие же либералы и за то же пострадали, товари­щи его считают нас за своих; один только он стоит каким-то недоступным», — кричали поляки. «Отчего же его това­рищи ведут с нами компанию, — говорили чиновники, — только он один смотрит на нас свысока? И что ему за дело до наших дел; ведь вот его товарищи не мешаются же ни во что и так же пользуются всем, что случится, как и мы, грешные».

Мудрено ли после этого, что эти люди прибегали ко всем непозволительным средствам, чтобы вредить мне; но самая сила этой вражды, самая эта исключительность, в какой я стоял, только укрепила доверие ко мне народа и служила к моему возвышению. Опыт постоянно доказы­вал, что самая клевета этих людей была неискренняя, ис­кусственная, потому что не было примера, чтобы кто-нибудь из наиболее враждовавших ко мне задумался бы обратиться ко мне с полным доверием, коль скоро ему самому приходилось иметь нужду ко мне, и тем самым не доказывал бы, что сам нисколько не верил той клевете, которую распространял, а вполне знал, напротив, что все это выдумано и сочинено по вражде.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Несколько его прозаических произведений признаны победителями литературных конкурсов. Автор награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания Союза журналистов РФ «Золотое перо России» и высшей награды "Честь. Достоинство. Профессионализм"