«Что вы, как это можно, Дмитрий Иринархович, — сказал мне Тиле, прочитав записку, — да эдак нас примут за революционеров».

«В таком случае, надеюсь, вы согласитесь по крайней мере на ограничение».

«Ну, это пожалуй».

Тогда записка была передана в этом смысле; и нашлись же люди, которые уверяли, что я одобряю телесное нака­зание, так же, как старались найти бесчеловечие в предло­женном мною впоследствии уничтожении ссылки в Си­бирь.

В марте 1845 года приехало в Читу проездом целое отде­ление сенаторской ревизии, назначенное для ревизии За­байкальского края. В два часа ночи меня разбудили. Земс­кий управитель пришел от них с поручением. Они просили позволения прийти ко мне и извинялись наперед в своем поступке, что решились беспокоить меня в такой час, но что желание их видеть меня и познакомиться со мною так велико, что они решились скорей подвергнуться упреку в невежестве, нежели приехать в Читу, не видавши меня; а что им останавливаться до следующего дня нельзя, так как они к определенному дню должны быть в Нерчинском главном заводе и приготовить все к открытию ревизии горного ведомства до приезда сенатора. Жена моя была в это время не совсем здорова, и вообще я ни для чего не хотел нарушить спокойствия семейства. Поэтому я отве­чал, что принять их у себя никак не могу, а чтобы удов­летворить их желанию познакомиться со мною, приду к ним сам.

Я нашел Владимира Дмитриевича Философова (впос­ледствии генерал-аудитора армии, что соответствует ми­нистру юстиции для войска), графа Александра Карловича Сиверса (впоследствии Харьковского и Московского гу­бернатора), барона Ферзена, бывшего потом губернатором в царстве Польском, и Бартенева, которого все четыре сестры фрейлины. Когда они стали рассказывать мне свои подвиги, как они ловили в злоупотреблениях мелких чи­новников, я, выслушав их, окатил их, как говорится, ушатом холодной воды, сказав им, что это не стоит и внимания, и вслед за тем объяснил им всем то же, что сказал и Тиле.

Наконец приехал и сам сенатор. Свидание между нами устроено было таким образом, что ко мне пришел с визи­том, как будто к родственнику, сопровождавший сенатора отставной военный Толстой; а я пошел потом отдать ему визит, и в это время зашел в его комнату и сенатор, как бы случайно, отдать ему какие-то бумаги. Мне смешны были все эти мелочные предосторожности, но сенатор из­винялся тем, что и вообще, и особенно по враждебному его отношению к генерал-губернатору Руперту, за ним са­мим наблюдают и, конечно, воспользуются малейшею его неосторожностью, чтобы заподозрить его в глазах такого подозрительного человека, как государь, во всем, что от­носится до нас, и тем более что слухи о необычайном моем нравственном влиянии дошли уже и до Петербурга.

Чего же боялось, однако, правительство от моего нрав­ственного влияния, хотя оно и не могло доказать, что оно вредно? Опыт снова доказал, что никакие внешние стес­нения не могут остановить влияния нравственной силы. Когда впоследствии я читал рассуждения комитета мини­стров, Государственного совета и, наконец, резолюцию самого государя, выраженные буквально моими словами, взятыми из составленных мною для сенатора записок, то понятно, какие думы должно было это возбуждать во мне, а более всего резко выдающееся из этого новое свидетель­ство о тщетности всех усилий внешней силы бороться с действительною нравственною силою, и, разумеется, это не могло не ободрить меня и не поддерживать на избран­ном мною пути.

Один за другим являлись потом ко мне знакомиться князь Голицын, князь Шаховской, Безобразов, Таскин и др. Отношения мои к чиновникам сенаторской ревизии были самые дружественные. Они, по словам их, отдыхали душою в моем доме, находя величайшею отраду в этом, как они выражались, оазисе высшей цивилизации среди безотрадной степи в нравственном отношении. Они не только останавливались всегда нарочно для меня, проезжая через Читу по делам, но даже приезжали часто издалека хоть на короткое время собственно для того, чтобы повидаться со мною. Их привлекало даже самое семейство мое, в кото­ром, как говорили они, они нашли такое редкое соедине­ние простоты жизни, естественности отношений с дей­ствительно высокою образованностью. Не было конца и словесным и письменным поздравлениям их, что я так удачно разрешил такую трудную задачу, которая всем мыслящим людям является как идеал самого отдаленного будущего. Мое семейство также очень привыкло к ним и считало их как бы за своих; я был тем более рад, что до тех пор, кроме прогулок, оно почти не имело никакого развлечения. Состав читинского общества был таков, что не только сближение, но даже знакомство ни с кем почти не было возможно. Если у нас и бывал еще кто-нибудь, то из нашей семьи, кроме меня и тещи, никто никуда не ходил, и жена моя и ее сестры не могли находить обще­ства, равного себе по образованию и по приличию.

Но в то время, как дом мой так оживился и труды мои по устройству домашней жизни и образованию семейства обнаружили такие блестящие плоды, мне готовилось тя­желое испытание, которое разом уничтожило наше домаш­нее счастье, как бы показывая мне, что оно не для меня на земле и что ничто земное не должно связывать меня, чтобы тем беспрепятственнее я мог служить общественно­му делу. Я говорю о продолжительной болезни и смерти моей жены.

Стремление чувства покойной жены ко мне искало себе высшего удовлетворения в том, чтобы дать мне всевоз­можные, самые несомненные доказательства такой люб­ви, которая не страшится никаких испытаний, не отсту­пит ни перед какими препятствиями, а тем более перед ложным мнением своего круга. И вот в то время, когда даже из простого звания не решались ни отдавать, ни вы­ходить замуж за людей опальных или по меньшей мере требовали в замену того большого денежного обеспечения, когда в обычае страны было, что дочь не знала, бывало, что ее выдают и за кого выдают, до того времени, пока не приступят родители к свадебным обрядам, в это время нашлась девица, стоявшая сравнительно в самом высшем положении, которая решилась выйти за политического ссыльного, отвергнув все другие партии, завидные по обыч­ному мнению, и хотела выйти именно в то время, когда этот ссыльный находился еще в тюремном заключении, чтобы ей и самой разделять его с ним. Но для этого, как мы видели, было такое препятствие, которое казалось нео­долимым. Можно же себе представить, как должна она была обрадоваться, когда мне удалось преодолеть все эти препятствия, и ей явилась возможность дать мне такое желание и открытое доказательство своей любви, чтобы приехать ко мне издалека и вступить в супружество в ка­земате.

К несчастью ее, она встретила препятствие к исполне­нию своего желания оттуда, откуда она совсем и не могла ожидать. Ее матери хотелось, чтобы я жил при ней и зани­мался ее делами. Собственно, в этом желании не было ни­чего неестественного, так как она была несчастлива в сы­новьях, мало думавших о родных и совершенно почти от­далившихся от семейства. Ошиблась она и в богатых зятьях своих, которые не только не думали помогать ей, но еще старались извлечь всевозможную выгоду из своих отноше­ний к ней. С моей стороны и жена моя, и я готовы были, конечно, исполнить ее желание; и я сам не хотел бы отры­вать жены от ее семейства, пока оставался в Сибири и не мог увезти ее в Россию в соответственное ей общество.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"