Упрекала себя, считала себя недостойною, упрекала себя, что недостаточно ласкова к тебе, а ласкаться не смела; и в последнее время все просила Бога о смерти. Я так бы и умерла с этою тайною; но должна была открыть все на исповеди священнику, а он велел все открыть тебе и, по-ложась на милость Божью, доверить все твоей известной доброте и справедливости. Я умираю, а хотелось бы по­жить, когда не было уже разделяющей нас тайны, когда бы я могла выказывать все мои чувства к тебе, когда мы пережили и самое тяжелое время; а теперь в новом доме и при устройстве всего хозяйства тобою, наша жизнь была бы спокойнее».

Ужасное время переживал я тогда. В течение долгой се­мимесячной ее болезни я не отходил от нее; служил ей во всем своими собственными руками, и она не терпела возле себя никого, кроме меня; я и спал на полу возле ее посте­ли. Но когда я говорю, что я спал, то это только известная форма выражения. В действительности я только ложился, чтобы часто немедленно вставать и проводить ночь с нею в долгих разговорах. Она страдала бессонницею. Плоть ее из­немогала, но дух просветлел необычайно, и не часто слу­чалось мне вести такие возвышенные беседы, как с нею. С необычайною ясностью постигла она задачу моей жизни и горько жалела, что не ей суждено во всем содействовать; жалела, что по крайней мере не было у нас детей, кото­рым я мог бы передать все богатство моего умственного и нравственного наследства.

Опытом моей семейной жизни разрешился и еще один вопрос. Я всегда имел живую веру (т.е. не одно отвлечен­ное, умственное признание истинности Его) в христиан­ство и потому всегда был убежден, что оно не предписы­вает никогда ничего невозможного, а следовательно, что оно не предписало бы и чувства по обязанности, если бы в действительности это было неосуществимо; но до женить­бы я не мог проверить этого на опыте. Я любил своих родителей, любил отечество не потому только, что это было сообразно с предписываемым долгом, но к первым, т.е. родителям, чувство возбуждалось и личными их каче­ствами, а относительно последнего я вырос с этими идея­ми и укрепился в них примером отца. Стало быть, прове­рить возможность правильности христианского предписа­ния возможно было только в таком чувстве, которое мог­ло возникнуть независимо от каких-либо прежних усло­вий, объясняющих происхождение чувства из других ис­точников.

И вот именно такого рода чувство и проявилось во мне к покойной жене моей. Что до знакомства с нею оно не могло существовать, это естественно потому уже, что я не видал ее прежде, ни даже не был предрасположен к ней никакими слухами о ней. Но и этого мало еще, — даже при знакомстве с нею ее красота не произвела на меня, да и впоследствии не производила никакого впечатления. Луч­шее доказательство, что никогда чувство мое к ней не было так сильно, как когда в ней и следа уже не осталось первоначальной ее красоты; и истинно говорю, что как ни изнурительно было для меня служение ей во время тяж­кой ее болезни, когда на ее страдальческом лице не оста­лось, можно сказать, и тени человеческого образа, я готов был продлить это служение на неопределенное время, лишь бы сохранить ее в живых, хотя и ясно было, что в ней уже ничего не останется во всяком случае, что могло бы льстить чувственности или обманывать воображение. Кроме того, надо припомнить, что когда я женился на ней, в ней не было никаких и других условий, которые обыкновенно привлекают людей: ни блестящих талантов, ни соответ­ственного мне образования, которое я только сам должен был дать ей, ни даже молодости; ей было уже за 25 лет.

И, однако же, несмотря на все это, во мне возникло истинное и сильное чувство. Истинность его для меня до­казана была не только чистотою его, как бывшего всегда чуждым чувственности страсти и свободного от самооболь­щения воображения, но и тем, что оно не только не осла­бевало при самых неблагоприятных условиях, но еще по­стоянно возрастало вопреки им. Отрицательный опыт дав­но уже известен и сделался, так сказать, аксиомою; но опыт положительный недостаточно еще известен и недо­статочно еще поэтому вошел в сознание. Вот почему я и счел не лишним несколько распространиться о личном опыте в этом отношении.

Все знают, что истинное чувство не зависит от вне­шних условий; иначе было бы непонятно, почему оно не поддерживается при сохранении всех этих условий, поче­му люди, уверявшие незадолго, что жить не могут друг без друга, не только охладевают один к другому, но даже получают взаимное отвращение; все знают, что страсть не есть истинное чувство, а основывается или на чувственном возбуждении, которое кончается с удовлетворением, или на воображении, обольщающем себя мнимыми качествами и подлежащем неминуемому разочарованию, коль скоро оно столкнется с действительностью; все знают, наконец, что истинное чувство не может относиться к личности, которую нельзя уважать в то же время, и что неопределен­ную, общую потребность чувства часто принимают за чув­ство определенное, относящееся к известному лицу, как бывает с девицами в закрытых заведениях, обожающими учителей или одна другую, или с мальчиками, влюбляю­щимися в каждую юбку; но не все достаточно обсуждают положительные условия для истинного чувства и еще ме­нее понимают чувство по долгу, несмотря на то, что даже существует исторический пример у Моравских братьев, где супружество определяется жребием и, несмотря на то, чув­ство долга обращает связь его в такую привязанность, что жены всюду следуют за своими мужьями-миссионерами, даже когда они идут туда, где их ожидает верное гонение или мученическая смерть.

Конечно, это крайность, вышедшая даже за пределы христианского предписания, требующего свободного вы­бора, чтобы тем святее соблюдать обязательство, помня, что добровольно заключенное обязательство должно быть соблюдено, хотя бы впоследствии исполнение его было и невыгодно и неприятно (в англиканской литургии супру­ги клянутся не оставлять друг друга ни в болезни, ни в искалечении, ни в бедности, ни в несчастии). Однако же крайность эта дает историческое свидетельство, что супру­жество, основанное даже исключительно на чувстве долга, все же несравненно прочнее и по своим следствиям благо­творнее для общества, нежели супружество по страсти или по светскому расчету, вполне зависящее от изменений при­хоти и выгоды.

Не должно только забывать, что истинное чувство вслед­ствие долга может возникнуть только у таких людей, ко­торые не растратили ни душевных сил или общей силы чувства на мимолетные прихоти возбуждения, ни сил те­лесных. В противном случае от подобных людей нечего ожи­дать истинного чувства, свидетельствуемого постоянством, как неспособных к чувству вообще. Из этого можно ви­деть, как неосновательно мнение, что будто бы человеку для того, чтобы сделаться постоянным и остепениться, нужно будто бы перебеситься.

Был еще и другой вопрос, который во многом прояс­нился для меня в моей семейной жизни, а что еще лучше, прояснился и для жены моей. Это великий вопрос, колеб­лющий все современное общество, вопрос о равенстве прав, на котором основаны все планы так называемой эманси­пации женщин. Здесь я могу говорить даже словами по­койной жены моей. Она часто смеялась мне, что только тогда будет считать себя эмансипированною как женщина, если можно будет утверждать и доказать, что я и сам не эмансипирован как мужчина, по беспрестанной нашей за­висимости от женщин. Она глубоко понимала двойствен­ность условий в каждом человеке, одних — общечелове­ческих, других — свойственных каждому полу, неразрыв­ную связь прав с обязанностями, равенство прав в нрав­ственном, а не внешнем равенстве значения и назначения; в самостоятельности действий каждому в свойственной ему сфере; в одинаковой необходимости для семьи и общества великих сил произведения и сохранения, одна без других немыслимых и бесполезных; в необходимости взаимной зависимости и ограничения, как точек опоры, без кото­рых невозможно и никакое действие силы; наконец, нич­тожность организации, или ложного воспитания, проти­воестественно влекущих мужчину к женским, а женщину к мужским вкусам, привычкам и занятиям. Действитель­но, как я, так и жена моя могли считать себя вполне свободными и независимыми каждый в своей сфере дей­ствия, и взаимная наша зависимость друг от друга выра­жалась только необходимостью содействия, а не вмеша­тельством и не подчинением распоряжениям другого.

Я имею право считать указания нашего собственного опыта тем более важным, что известно, что все попытки перестроить условия брака и доставить истинную свободу женщине на новых основаниях не только были до сих пор неудачны, но вели к еще большему угнетению женщины и доводили до самых уродливых и безнравственных явле­ний именно потому, что не сумели отыскать истинных оснований, и все, что почитали за новое, было очень ста­рым проявлением той же чувственности, как и всегда, или того же неразумного стремления требовать безуслов­ного в сфере условной и подлежащей ограничению.

Удар, нанесенный мне смертью жены, был тем чув­ствительнее, что в это время я, казалось, достигал уже многих из предположенных мною себе целей. После долго­го и упорного труда я так устроил свой домашний быт, что он стал образцовым для всех и обеспечением удобства и довольства для моих домашних. Относительно семьи я достиг тех идеальных семейных отношений, которые счи­тал необходимым условием и для прочного общественного и государственного преобразования, когда, выступая пре­образователем в этом смысле, я признал, что преобразова­ние должно разумно быть начато с самого себя и с устрой­ства семейных отношений на новых основаниях. Несмотря еще на все препятствия и затруднения, которые представ­лялись и внутри, и вне, и от своенравного характера мате­ри моей жены, и от исключительного моего положения, нельзя себе и представить, какой глубокий мир царство­вал в нашей семье, как притуплялись все огорчения, как легко сносились случайные неудобства, какая явилась ров­ность расположения духа, равно свободная как от иллю­зий и неизбежного за ними разочарования и уныния, так и от тревоги душевной, и все это единственно вследствие умственного и нравственного возвышения духа и естествен­ности отношений, порождаемой правильным разумением сущности вещей.

Наконец, в общественном и государственном смысле, я своим резким примером ясно доказал, что высшая сила есть все-таки нравственная, так как через нее, и через одну только нее, я, человек опальный, лишенный не только политических, но и гражданских прав, поставленный под исключительный, самый подозрительный надзор именно для того, чтобы я не мог иметь никакого влияния, чтобы лишен был всякой возможности делать что-нибудь без раз­решения и для себя лично, несмотря на все это, не только принял участие в делах государственных и правительствен­ных, но еще принял не самовольным вмешательством, не тайною косвенною интригою, а вследствие прямой и убеди­тельной просьбы тех самых правительственных лиц, кото­рых назначение в том и состояло, чтоб не допускать меня ни до какого действия и препятствовать моему влиянию.

Грустно пошли для меня первые годы по смерти жены моей. С одной стороны, мне надоедали и раздражали все попытки, делаемые разными семействами, породниться со мною, что, независимо от изложенных выше причин, со­вершенно не соответствовало и настроению моего духа, а с другой, не менее тяготила и переписка, возникшая по поводу желания родных и товарищей, чтобы я переселился из Восточной Сибири в Западную.

Узнав о смерти моей жены, родные особенно настаива­ли на этом, так как никакая обязанность не удерживала меня в Чите. Товарищи мои звали меня каждый к себе; особенно настаивали Пущин и Оболенский на переселе­нии к ним в Ялуторовск. Но затруднение состояло в том, что я не мог уже покинуть семьи, завещанной попечению моему покойною женою. Конечно, после того, что я узнал о действиях матери, я имел полное право оставить ее, но именно по всему, что я знал уже о ней, тем более жалко было оставить без опоры сестер моей жены, которые более всех сами терпели от характера матери, хотя и пожертвова­ли собою для нее. Не в моих правилах было допустить, чтобы от наказания, хотя бы и заслуженного, виновных могли пострадать невинные.

Продолжение ЗДЕСЬ

Перейти в раздел "ДЕКАБРИСТЫ"

Примечания.

[34]  Я тем более был уверен, что дело идет об учении, слышал еще

прежде, что горный начальник давно желал, чтобы кто-нибудь из

нас поучил его детей, и только комендант на это в Чите еще не

соглашался.

[35] Вегелин отравился из глупого тщеславия, над которым постоянно смеялись и которое оскорбляли. Приняв сильный яд, он изменил себе только тем, что захотел проститься со мною, «единственным человеком, которого он уважал», как выразился. Странность проща­ния возбудила мою догадку о причине. Я заставил его сознаться и принять немедленно бывшее под рукою противоядие, но все-таки последствия яда долго еще держали его между жизнью и смертью.

[36] Выше было упомянуто об огромной библиотеке по выписке на чрез­вычайно большую сумму не только периодических изданий, но и всех вновь выходивших замечательных сочинений по всем специаль­ностям и на всех наиболее известных языках, что при небольшом числе пользующихся и при единстве помещения представляло, так сказать, под рукою у каждого всю библиотеку, чего, конечно, нельзя надеяться никому иметь нигде.

[37] Ничто так часто не слышится, как жалобы на отсутствие чувства в обществе и в семье, и на непостоянство и непрочность чувства даже в сильнейшем его проявлении — в любви между мужчиною и женщи­ною, но удивляться, кажется, тут нечему. Все это и должно быть неизбежным следствием того, что, во-первых, при воспитании чув­ство в истинных, искренних, самостоятельных его проявлениях обык­новенно даже подавляется, а стараются возбуждать ложные чувства, источником которых большею частью бывает тщеславие, лицемерие и пр., а во-вторых, в самых понятиях о чувстве, в идее его, не разъяс­няются истинные признаки истинного или действительного чувства, которое, может, и должно иметь влечение не к вещественному пред­мету, не к нынешнему виду его, быстро изменяющемуся, не к от­влеченному понятию, не осуществляемому никогда действительнос­тью, и потому неизбежно разрушаемому опытом, а к нравственным достоинствам и красоте. От неуяснения себе всего этого принимается за чувство то, что не только не есть истинное чувство, но еще несов­местимо с ним и даже противоположно ему, а именно, во-первых, чувственное возбуждение, разрушаемое неизбежно не только изме­нением внешних условий (болезнею, устарением, тяготою недостат­ка и пр.), но и самым удовлетворением, если не поддерживаемое истинным чувством; во-вторых, обольщение воображения, также не­избежно разрушаемое опытом, как сказано выше. Истинное же чув­ство не может не быть прочно, не может даже не усиливаться со временем, потому что основывается на неизменных основаниях, по­тому что время усиливает само по себе всякое правильное отношение.

Поэтому-то, например, христианство, ставя всегда истинным вы­ражением истинного чувства между мужчиною и женщиною только браки, ставило главным основанием брака честное исполнение долга в обязательстве или договоре, заключенном свободно «на основании разумного выбора», т.е. в таких условиях, которые делают истинное чувство возможным, с несомненною уверенностью, что где будут условия для возможности истинного чувства, там при обоюдном ис­полнении долга оно непременно явится как необходимое последствие, составляющее неотъемлемую принадлежность всякого разумного ре­шения и действия, удовлетворяющих нашу совесть и тем подготов­ляющих лучшее основание, лучшую почву для истинного чувства, — душевное удовлетворение и спокойствие. Надо сказать, что все эти исследования не только не излишни при исследовании обществен­ных оснований, но имеют живую непосредственную связь с ним. Без преобразования человеком самого себя невозможно правильное уст­ройство семьи, а без правильного устройства семьи невозможно и правильное устройство общества.

[38] В том обществе, где нет правильного понятия о высшем проявле­нии чувства, не может быть правильного понятия о чувстве вообще, а следовательно, и никакого правильного чувства, ни истинного пат­риотизма, ни любви к свободе, ни справедливости и пр., и это по высшему закону единства духа, не допускающего смесь истины с ложью; поэтому идея о браке и была всегда ликом для означения общественного состояния. И когда мы говорили выше о свободном договоре для основания семьи, то разумели, как разумеет это и хри­стианство, свободном не только от внешнего насилия, но и от ослеп­ления страсти, всегда переходящего, как и все ложное, в реакцию противоположности и от расчетов корысти, всегда ненадежных. К не­счастью, ничто не затемнено до такой степени не только обычаем, но и литературою, как основание семьи. В самом деле, не странно ли, что в обычных делах люди стараются иметь дело всегда с честными людьми, которых могут уважать потому, что на них можно поло­житься; а с другой стороны, заключив свободно договор, считают для себя делом чести, делом обязательным, исполнить его, хотя бы впоследствии он в некоторых отношениях и оказался бы невыгодным. В деле же брака, напротив, не видим ли мы постоянно, с каким легкомыслием соединяются люди, не только без всяких оснований для взаимного уважения, без которого никакое истинное чувство не­мыслимо, но и с заднею мыслью возможности неисполнения обя­занности. После этого удивляться должно не тем последствиям, какие одни только неизбежно из этого и могут происходить, а тому, что могут удивляться таким последствиям, которые всегда можно пред­ставить наперед. К сожалению, литература запутала вопрос тем, что каждая сторона обвиняла противную, противопоставляя ей такие ос­нования, в которых именно и заключалось в сущности то самое, в чем ее в свою очередь справедливо обвиняла противная сторона. Так, одна сторона, например, восставая против брака по расчету и проти­вопоставляя ему любовь, сама разумела, однако, под любовью страсть; а та, которая восставала против страсти, противополагала ей разум, сама разумея тут расчет, тогда как истинное чувство всегда разумно, а все, что истинно разумно, приведет за собою непременно и истин­ное чувство.

Пророк, провещатель истины, относящейся не только к будущему, но и к настоящему и прошедшему.

 [39] Хлопницкий был высечен за это кнутом, но по недосмотру ему было возвращено дворянство при коронации, в числе прочих поляков, которые были из дворян.

[40]Все что было законного и правильного в их просьбах, я исполнял, как свидетельствуют в том письма Бестужевых, Горбачевского, обоих Кюхельбекеров и пр. Кто проезжал через Читу, не искал гостеприимства в другом доме, кроме моего. Дочь Трубецкого, княгиня Волконская, В. Кюхельбекер с семейством были вполне в моей заботе. Бестужев жил у меня целый месяц, и, когда он «плавал на  Амур», извлекая себе все выгоды, я с собственными расходами хлопотал о его делах.

 

Отобрано для ВАС:

*

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"