По этапу

Я, Вольф и Якушкин прошли всю дорогу пешком и никогда не садились в повозки, даже для краткого отдох­новения. Так как почти все большие станции были разде­лены на два перехода, то вообще расстояния не были ве­лики, и однако и при этом на половине делался еще при­вал, впрочем, более для сопровождавших нас солдат, не­жели для нас, которые в этом нисколько не нуждались. В начале путешествия развлекали еще новость положения, знакомство с бурятами и разные смешные приключения, пока не привыкли к новым порядкам, которых требовало такое необычайное положение.

Например, на каждом ничтожном ручье комендант при­казывал наводить мост, и сам на белом коне присутство­вал при переправе. Однажды мы трое, соскучившись, что долго устраивали мостик, пошли через речку вброд. Ко­мендант страшно испугался и, подскакав к нам, закричал: «Господа, куда вы это? Что вы делаете такое? Разве вы не знаете, что если вы утонете, то вам ничего, а я буду на­верное отвечать». Но пока он кричал, мы уже благополуч­но переправились на другой берег, а он, во избежание впредь подобного случая, предписал исправнику ехать впе­ред и везде заблаговременно наводить мосты, а своему пле­мяннику плац-майору, шедшему вперед с первой парти­ей, послал выговор, зачем он по крайней мере не наводил мостов, которые в таком случае служили бы и для второй партии, и тогда не было бы повода к такому опасному эпизоду, как «безрассудная наша отвага» идти вброд через быструю речку. Особенно сердился он на меня, что я пока­зал пример, а Вольф и Якушкин пошли за мною уже тогда, когда увидели, что я иду безопасно.

Много смешили нас каморники буряты, которые в свою грязную посуду складывали и сливали все остатки куша­нья, вместе и щи, и кофейную гущу, и пирожное, и го­ворили, что повезут это домой показать своим домаш­ним «что» едят «князья». Забавен был и их русский язык. Например, бурят никогда не говорил «моя жена», а всегда «наша баба» и т.п.

Особенно занятий, кроме чтения, вообще не было. Толь­ко я снимал виды по дороге, и некоторые, бывшие офи­церы Генерального штаба, делали глазомерную съемку, и нет сомнения, что если бы ничто не прерывало монотон­ности обычного препровождения времени, то при сквер­ной дороге и чрезвычайно неприятном, от осенних дож­дей, времени, неудобном помещении, холоде и дыме в юртах (которые притом иногда при сильных дождях и про­текали, что случалось нередко и ночью), большая часть из нас впала бы неминуемо в хандру. Но вот после несколь­ких переходов нас догнал нарочный с почтою из Читы и привез газеты, содержавшие известия о французской ре­волюции и о всеобщем волнении в Европе.

Надо сказать, что тогда, когда не было телеграфов, известия доходили очень поздно. К тому же, не зная о нашем выступлении из Читы, пост-пакет отправлен был в

Читу, и оттуда уже послан обратно. Впоследствии, по тре­бованию коменданта, почту к нам клали в Иркутске в особую сумку, и встречавшаяся нам по дороге почта отда­вала ее уже прямо коменданту.

Полученные газеты изменили разом общее настроение. Все оживились интересом самих известий, независимо даже от неосновательных надежд, возбужденных у многих со­бытиями в Европе. Все занялись чтением, пошли разгово­ры, суждения; даже на самого коменданта явно подейство­вали нежданные известия. Он впал в раздумье, что и отра­зилось на смягчении многих бесполезных строгостей, и даже до того, что в деревне Кулях он позволил нам идти в баню к купцам Лосевым и пить у них после бани чай. На станции Курбинской нас догнал С.И.Смольянинов, при­ехавший осмотреть предполагаемое открытие медных руд; он привез мне письма от всего семейства. Вскоре приска­кал из Петербурга навстречу нам фельдъегерь с предписа­нием отнюдь не отсылать нас ни в какую заводскую рабо­ту, что еще более ввело в раздумье коменданта.

В городе Верхнеудинске мы не останавливались, а толь­ко прошли через него и затем вступили на очень уже насе­ленную дорогу и в среду очень интересного населения. Это были раскольники, предки которых бежали в Польшу при Петре I и Бироне, а по разделе Польши посланы Екатери­ною в Сибирь на Алтай и Забайкалье. Это было чистокров­ное русское население, не мешавшееся в Сибири ни с инородцами, ни с ссыльными поселенцами. В то время, когда мы проходили через их селения, они были на выс­шей степени своего благосостояния, развитого их трудом и трезвостью. Они принимали нас чрезвычайно радушно и особенно старались сблизиться со мною, когда узнали от первой еще проходившей партии, что я знаю древние язы­ки и сам перевел все Св. Писание на русский язык. Впос­ледствии они часто приезжали ко мне беседовать на Пет­ровский завод, привозили свои книги и вообще выказы­вали величайшее ко мне доверие, охотно вступая в рас­суждения о своем расколе и о православии, между тем как всячески уклонялись от подобных разговоров с другими, а особенно с местным духовенством и миссионерами.

Последняя дневка в деревне Хараузе, за два перехода от Петровского завода, пришлась 21 сентября в день моих именин. У нас и обыкновенно именины каждого товарища употреблялись как повод к развлечению в однообразной жизни; а тут, хотя я собственно и никогда не принимал участия в пирах, решили отпраздновать мои именины на славу, в последний раз «на свободе», как говорили. Обыкновенно во время похода мы обедали все порознь, по юр­там или по избам, в которых останавливались; но на этот раз комендант согласился сделать исключение, и позволе­но было нам отобедать всем вместе в нарочно приспособ­ленной к этому празднеству избе. К вечеру вся дисциплина так ослабла, что в празднике приняли участие и все офи­церы, доктор и исправник. Вечер был прекрасный, и, ког­да у нас раздалось пение, почти вся деревня сбежалась слушать.

23 сентября вступили мы в Петровский каземат. День был дождливый и мрачный; Петровский завод, лежавший в котловине, окруженный высокими горами, представлял очень непривлекательный вид с его обветшавшими и по­чернелыми заводскими строениями; не видно было ни од­ного порядочного дома. Только вдали виден был каземат с красною крышею, без окон и с какими-то ящиками внут­ри, какими представлялись внутренние дворы, разгоро­женные высочайшими частоколами. Внутри впечатление было еще неблагоприятнее. Темные комнаты, грязные болотис­тые дворы, голые неотесанные стены — все напоминало скорее подвалы и амбары, нежели обитаемое здание. Но все это, все, что в другое время произвело бы мрачное настроение духа, все неблагоприятное скользнуло только, можно сказать, по поверхности и прошло незамеченным или только подало повод к насмешкам: до такой степени все мысли были отвлечены в другую сторону событиями в Европе, и так рады были обе партии увидеться и потолко­вать после семинедельной разлуки.

Вследствие воровства инженеров каземат был построен скверно. Из леса, который украли, главный инженер выс­троил дома по подряду для Муравьевой и других. Поэтому в стенах каземата было вложено много коротеньких обруб­ков, иные так плохо, что их можно было вытаскивать Руками. Печи были очень дурно сложены, беспрестанно трескались и, к великому ужасу коменданта, производили

13* пожары, которых он больше всего боялся, так как всю службу его с него производили вычет за сгоревший какой-то лазарет от его самовара, почему он с тех пор и не держал самовара у себя в доме, а воду для чая грели в чайнике. По плану, стены, разделявшие комнаты, должны были быть двойными, а промежутки забиты землею; ин­женер же, строивший каземат, нашел выгоднее для себя вместо двойной работы — вывоза щепы и привоза земли — свалить щепы и мусор в промежутки между стенами, ко­торые везде примыкали к печам, так как на две комнаты была одна печь. Вот эти-то стружки обыкновенно и заго­рались, так что вынуждены были везде стены отрубить и вставить кирпичные столбы, примыкавшие к печам; вся эта работа производилась, когда мы были уже в каземате, и подвергала нас большому неудобству. С другой стороны, так как грунт был болотистый, то высокие частоколы не могли удерживаться и начали падать, и однажды чуть не убили двух из наших товарищей. Надобно было подрубать и частоколы, а там укреплять дворы, грузя в болото шлак и песок. Затем на следующий год началась прорубка окон, обшивание и штукатурка; таким образом целый год со дня вступления нашего в каземат не давали нам покоя со все­ми этими работами по отделке и переделке каземата.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"