Надо сказать, что я был постоянною ночною сиделкою при опасно больных, как по способности моей не спать ночью, так и потому, что Вегелин никому другому не доверял наблюдать за важными симптомами и давать в свое отсутствие решительные и сильно действующие ле­карства.

История неоднократно показала нам примеры, какие отговорки обыкновенно употребляет произвол для оправ­дания отказа в таких действиях, к которым приступает он неохотно. Если чего не решаются просить, ожидая всего от доброй воли правительства, то обыкновенно говорят, что не дают потому, что не просят, а чего не просят, то, стало быть, и не нужно; если же о чем просят, то говорят, что нельзя сделать этого потому, что это значило бы уступить требованию в том, что должно быть чисто делом доброй воли. Так было и относительно амнистии или уменьшения срока для нас. Зная этот обычный прием из исторического изучения и основываясь потом на всем, что мне было из­вестно от самых близких людей о характере государя, я, как видели выше, был уверен и предсказал своим товари­щам наперед, что если и будет какое уменьшение сроков, то оно будет незначительное, потому что сделано будет неохотно и сверх того будет наверное сделано по какому-нибудь такому поводу, который не будет представлять ни­какой достаточной причины, чтобы явно выказать, что это было сделано чисто по одному произволу. Когда и то, и другое так разительно оправдалось на деле, когда умень­шение сроков последовало по случаю рождения четвертого сына, т.е. без всякого достаточного повода, и потом стар­шему разряду только на четвертую долю, а второму на одну пятую вместо того, чтобы уменьшить всем по край­ней мере наполовину, как ожидали тогда мои товарищи, видя, с какою верностью я все предвидел, пожелали знать соображения мои и о дальнейших действиях правительства и чего им еще должно ожидать. Я отвечал им, что видя, как неохотно действует в этом отношении правительство и как заботится о том, чтоб показать, что на его решение не имеет никакого необходимого влияния какое-либо внеш­нее событие и как тщательно оно избегает всякой связи того, что делается для нас, с общественными торжества­ми, нечего ожидать вновь ничего до истечения десятиле­тия со времени события 14 декабря, и разве только при этом случае может последовать новое уменьшение сроков, да и то во всяком случае менее значительное, нежели во­ображают.

Как увидим впоследствии, и этому моему соображе­нию суждено было вполне оправдаться, но слабость чело­веческая, постоянно поддающаяся обольщеньям по непри­вычке смотреть трезво на вещи, не была довольна таким моим объяснением. «Помилуйте, — говорили мне, — если это будет так, то это значит все равно, что ничего не делать». И вот многие поддались опять новым сообщаемым ожиданиям амнистии, что вот-де наверное знают, что ка­земат уничтожат — то при постройке Александровской ко­лонны, то при празднестве воспоминания Бородинской битвы, то по случаю маневров в южных поселениях и пр. Дурное влияние этого состояло в том, что многие, особен­но из второго разряда, в чаянии скорого отправления бро­сили совершенно полезные занятия.

Я старался всячески удержать и образумить их. «Вы уви­дите, — дополнил я к сказанному выше мною, — что даже в этом уменьшении, если какое и последует, поста­раются сделать так, чтобы на деле вышло еще меньше, чем на словах».

Тут уж меня прозвали отчаянным пессимистом, злове­щим пророком, но опыт оправдал, однако же, и это мое предвидение. Поставили и Александровскую колонну, от­праздновали и воспоминание Бородинской битвы, удов­летворилось вполне и тщеславие зрелищем маневров в южных поселениях и удачною экспедициею в Босфор для поддержки султана (были же ведь такие, которые и на это рассчитывали), а нового уменьшения сроков все нет. Пре­дававшиеся обольщению совсем упали духом и, к несчас­тью некоторых, нравственно упали. Не один из наших то­варищей начал, к сожалению, предаваться пьянству. По­чти все сделались уже равнодушны к выходу на поселе­ние, а некоторые из второго разряда говорили даже, что сравнив все, пожалуй, еще и лучше остаться в Петровском заводе до окончательного распущения всех. Здесь уже уст­роились и имеют все средства, а Бог знает еще, что будет в новом месте, пожалуй, еще в каком-нибудь захолустье. Некоторые женатые так, действительно, и сделали. Вооб­ще же, никто уже не торопился, и когда приближалось десятилетие 14 декабря, то ожидали его не столько с не­терпением, сколько из любопытства, чтобы видеть, оп­равдается ли и на этот раз мое предположение.

Но вот наконец пришла почта и от 14 декабря 1835 года, а ничего не получено: правительство не торопилось обна­родовать и отправлять манифест, изданный в этот день. Трудно описать противоречащие чувства, волновавшие моих товарищей, вследствие обманутого ожидания, как думали на основании ошибочного предположения, что ничего не было сделано в день десятилетия. Если, с одной стороны, люди, враждовавшие против меня, выказывали явно ра­дость, что мое предположение хоть на этот раз не сбы­лось, надеясь, что через это поколеблется общее доверие к моим соображениям и советам, то с другой стороны, в то же время тайно не могли не досадовать при виде перспек­тивы еще пятилетнего пребывания в каземате для одних и двухлетнего для других.

Но вот следующая почта принесла манифест, которым уменьшился срок главному разряду на два года, а второй разряд велено отправить на поселение, через что ему, по-видимому, уменьшен был срок на два с половиною года. Я сказал «по-видимому», потому что на деле вышло со­всем иначе, как сейчас увидим.

Целый день мне не было отбоя от посетителей. Целый день толпились у меня в комнате, восхваляя необычную точность моих соображений, не только мои товарищи, но и все начальство. Сам комендант, которому уже успели рассказать все, явился ко мне и смотрел на меня с каким-то изумлением, смешанным со страхом. Он и прежде слы­шал о верности моих политических соображений, но то мало интересовало его. А проникнуть основы и предвидеть действия своего правительства, — вот это казалось ему особенно важным; он, как и многие, видел тут что-то загадочное или сверхъестественное; и Бог знает, к каким толкам подавало это повод, но во всяком случае комен­дант, который до тех пор показывал мне всегда уважение, теперь стал страшно бояться меня, выказывая даже какой-то суеверный страх, и при всяком уже случае, когда шел разговор у него о чем-либо особенном или с моими това­рищами или даже со своими подчиненными, то всегда спра­шивал: «А что, не знаете ли, как думает об этом Дмитрий Иринархович?»

Очень естественно было предполагать, что вместе с ма­нифестом, вследствие которого второй разряд должно было отправить на поселение, будут сделаны и все необходимые распоряжения. Никак не ожидая поэтому и никак не веря, чтобы могло быть какое-нибудь замедление в подобном распоряжении, товарищи наши из второго разряда не хо­тели слушать совета дождаться получения расписания, где кому быть поселену, а поспешили заготовить зимние по­возки, надеясь еще зимним путем добраться каждый до своего места. Но вот прошло несколько недель в напрасном ожидании, как вдруг узнали, что генерал-губернатору в Иркутске предписано, «сделать расписание, прислать его на утверждение в Петербург, а до утверждения из каземата не отправлять»; а так как в Петербурге не торопились с утверждением, то и вышло, что второму разряду назначе­но было действительное отправление позже даже десяти­летнего срока со дня приговора.

В самом деле прошла зима, прошла и весна, проходило уже и лето, как получено было наконец утвержденное рас­писание и второй разряд мог оставить Петровский завод, отправясь таким образом вместо зимы в осеннюю распути­цу следующего года.

Недоброжелательство правительства выразилось еще и в другом случае. Волконский был очень болен ревматиз­мом; поэтому доктора настаивали, чтобы прежде чем пред­принять дорогу, может быть и дальнюю, куда-нибудь, он съездил на горячие Туркинские воды, находившиеся так­же за Байкалом. Даже и сам осторожный во всем комен­дант не видел к тому препятствия, благо после получения манифеста Волконский, как принадлежавший ко второму разряду, считался уже состоящим на поселении; поэтому комендант и отправил Волконского на воды в сопровож­дении унтер-офицера и казака. Тем не менее он получил за это из Петербурга замечание, что не следует отправлять прежде общего разъезда второго разряда из каземата, хотя комендант показал ясно в своем донесении, что отправле­ние на воды нельзя было задерживать, потому что полез­ное действие вод и другие благоприятные условия для ус­пешного лечения могли быть только весною, если же ис­прашивать разрешение из Петербурга, то оно никак не могло бы быть получено до весны.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Несколько его прозаических произведений признаны победителями литературных конкурсов. Автор награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания Союза журналистов РФ «Золотое перо России» и высшей награды "Честь. Достоинство. Профессионализм"