Конечно, светская учтивость и семейные отношения де­лали необходимыми некоторые визиты, и вот я поехал к сестре покойной мачехи, Екатерине Львовне Тютчевой, у которой воспитывалась и сестра моя. Там, разумеется, надо было зайти и к Сушковым, с которыми Е.Л. жила вместе. Сушков женат был на ее дочери, Дарье Ивановне, и у них жила их племянница, Екатерина Федоровна Тютчева, дочь известного поэта. Сушков отнесся ко мне очень льстиво, но вместе с тем задумал разыгрывать роль какого-то руко­водителя, почему мне и пришлось осадить его при первом же свидании.

«Вот я познакомлю вас с Павловым; вы можете зарабо­тать у него не одну тысячу, а он очень будет рад такому сотруднику».

«С каким это Павловым, — спросил я, — не с тем ли, что держит любовницу при живой жене, которую оскорб­ляет? Не надо мне его тысяч, я и знакомиться с ним не хочу».

«Ну, вот вы как там привыкли строго смотреть на все в Сибири. Да кто же есть здесь «порядочный» человек, кото­рый не имел бы своего маленького домика, чтобы держать любовницу?»

И это говорил друг Филарета, ревнитель православия (как отвлеченного учения, разумеется, и политического орудия). «Ну, — подумал я, — тут уже мне делать нечего; если порядочные люди у вас таковы, то каковы же долж­ны быть «не порядочные?»

«Ну так я познакомлю вас с Катковым».

«Покорно вас благодарю. Я привык вступать в сноше­ния с людьми прямо, если нужно, а не через посредство других».

То же самое пришлось мне отвечать и княгине Лизавете Петровне Долгоруковой. Она настойчиво желала познако­миться со мною. Я не мог отказать ей в посещении, так как она была родная племянница товарища моего по делу, Василия Львовича Давыдова, умершего в Сибири, в Крас­ноярске. Она тоже навязывалась познакомить меня с Кат­ковым, бывшим тогда в славе; но я ей дал такой же ответ, как и Сушкову. Я отыскал сына моего товарища Трубец­кого, сделал визит сенатору Ребиндеру, женатому на его дочери, посетил сестер Бестужева, дочь Анненкова, Теплову, и вдов наших товарищей, Нарышкину и Пущину, но не хотел и видеть Свистунова, который так недостойно вел себя в каземате, а потом вздумал разыгрывать роль либерала на чужой счет. Он горько жаловался, что я не хочу быть с ним «даже и знакомым».

Между тем резкое различие моего наружного вида с тем, в каком привыкли видеть моих товарищей, возвра­тившихся из Сибири, подавало повод к забавным qui-proquo. Мне вообще давали кто 37, кто даже 35 лет, и ни в каком случае не более 40. У Аксакова на вечере вызвали раз, шутя, всех 40-летних, и все на вид оказались старше меня. У сестры моей был доктор и консультант. И вот этот консультант, известный Пфель, приезжает знакомиться со мною. Я ходил по зале; он раскланялся со мною и про­шел в гостиную; я пошел вслед за ним. Зашел разговор о скверной тогда погоде. Наконец вижу, что он что-то все поглядывает на запертую дверь кабинета (ему человек, не зная, что я вышел в залу, сказал, что я в кабинете), то на часы, и затем спрашивает меня: «А что, позвольте спро­сить, скоро Дмитрий Иринархович выйдет?» Я отвечал ему, что я сам и есть Дмитрий Иринархович. Он вскочил: «Да что же это, батюшка, вы 14 декабря разве новорож­денным были? Разве ползали только? Или на вас парик и вставные зубы у вас?» Я позволил ему освидетельство­вать, что и волосы, и зубы у меня не заимствованные. «Ну, в жизнь свою ничего подобного не видал. Ни одного седого волоса, все зубы целы. И это после всех приключе­ний по крепостям, казематам, в Сибири, — ну, право, не поверил бы, если б кто рассказывал, а не сам лично убе­дился».

Само собою разумеется, что, прибыв в Москву, хоть и на невольное жительство, я вовсе не думал отрекаться от общественной деятельности, на которую посвятил всю свою жизнь, и не думал жить праздно или только для личных целей; но прежде всего необходимо было выяснить свое положение и осмотреться, чтобы знать, что я могу делать соответственно тем отношениям, в которых буду находиться с правительством, и что должен буду делать сообразно с тем положением и тем настроением, в каких найду обще­ство. Нечего и говорить, что ни в основных началах, ни в нравственных целях мне нечего было ни изменять той об­щей программы, которую легко проследить через всю мою жизнь, как путеводную нить, ни составлять новой, а что дело шло только о практических приложениях и об умест­ности тех или других видов действия. Образование, как источник разумных учреждений и залог прочности их, и благотворительность не только как христиански-нравственная обязанность, но и как общественная справедливость, изглаживающая недостатки человеческих учреждений и те вредные последствия их, которые причиняют незаслужен­ную гибель и страдания, — должны были, как и всегда, быть главными моими стремлениями и целями.

Я начал с того, что для выяснения своего положения относительно правительства я немедленно по прибытии в Москву написал, по отношению к прошедшему, что я тре­бую быть представленным пред суд, хотя бы снова перед Верховный уголовный, потому что не только не признаю себя виновным, но имею все средства доказать несомнен­ность моих заслуг и намерен потребовать пред тот суд всех тех, которые клеветою и ложными изветами побудили пра­вительство к нарушению справедливости относительно меня, а что касается до будущего, то наперед объявляю [60] , что только одна физическая невозможность может воспрепят­ствовать мне продолжать и словом и делом общественную деятельность, потому что я считаю ее не только неотъем­лемым своим правом, но и священною обязанностью.

На это отвечали мне, что судить меня не за что, что против меня нет никакого обвинения, но что государю угодно, чтобы я жил в Москве[61] , а на высочайшую волю нет апелляции.

Что же касается до моей общественной деятельности, то, так как мне возвращены права высшего сословия в государстве, то никакая деятельность не заграждена для меня в законном кругу. Относительно же положения об­щества, личные наблюдения не открыли мне ничего, что не было бы давно уже для меня ясно и в Чите из чтения, размышления и наблюдения над лицами, приезжавшими из России. Я нашел, что если в умственной сфере специ­альности подвинулись, зато общие идеи помутились, ха­рактеры измельчали, и оказывалось гораздо менее искрен­ности, потому что никогда прежде не было такого разла­да, такого противоречия между словом и делом.

Чтобы судить о состоянии общества, нельзя делать зак­лючений по одним только мнениям дурных людей. Гораздо вернее раскрывается это состояние, если знаешь идеалы общества, если судишь по тем мнениям, которые открыто выражают, по тем делам, которые позволяют себе те люди, которых считают хорошими в общем мнении, а пожалуй, даже и лучшими. Поэтому-то путаница понятий нигде так не поражает, как у подобных людей, и нигде нельзя луч­ше наблюдать ее. Я выше сказал, что я в первые же сутки пребывания в Москве в доме сестры моей увидел и услы­шал многое, что показало мне образец того, как далеко, до крайней противоположности, разошлись наши идеи и чувства.

Приведу здесь один только пример: рассказывая мне о разных событиях, происшедших в нашем родстве, и гово­ря об одном господине, женившемся на нашей кузине, сестра, превознося его донельзя, в доказательство, какой он славный человек и как любит свою жену, привела сле­дующее: «Если ему, например, случается впадать в те не­большие слабости (commettre un de ces petits peches), кото­рые так свойственны даже и женатым людям, то он со слезами на глазах на коленях просит у ней прощения». — «Так вот как у нас, — сказал я. — А у тех несчастных, кого он погубил для удовлетворения своих «небольших слабос­тей», он не просит на коленях прощения, не плачет о их гибели? Вот это вам так нипочем. А вы еще упрекаете Пе­тербург в нечестии да в неверии. Человек погубил несчаст­ную, да и думает: с ней поквитаюсь деньгами, а с Богом — молебном либо неугасимою лампадкою. Но в том-то и дело, что Петербург не верит — худо делает; а Москва делает еще хуже: она верит, да хочет и самого Бога или обма­нуть, или подкупить» [62] .

Итак, имея против себя враждебное предубеждение пра­вительства, находясь в радикальном несогласии с привыч­ками, мнениями, чувствами, образом действий господ­ствующей сферы в обществе, — вот в каком положении и в каких условиях я должен был приступить к обществен­ной деятельности в Москве. Оставалось только исследовать предварительно те круги, которые, изъявляя притязание на преобразование общества, выделялись тем самым из него, как бы признавали неудовлетворительность его состояния и стремились быть его руководителями к лучшему. С этого я начал.

Перейти в раздел "ДЕКАБРИСТЫ"

 Примечания

[41] Рассказ об этом, посланный мною в печать, Сибирский комитет изменил так, что будто бы Муравьев употребил такой аргумент, о котором я не знал, что и думать.

[42] "Dzennik Poznanski" 1866 год, 36,10 stycznia, и в других газетах.

[43] В доказательство сего сохранились собственные письма Запольского ко мне с дороги при обозрении им области или поездках в Иркутск.

[44] Впрочем, начинают уже сознавать эту истину. См. «Вестник Евро­пы»: «Амур — яма, которую и до сих пор завалить не могут».

[45] Муравьев струсил, опасаясь, что его обвинят в Петербурге, что своими затеями и неискусным образом действий он нанес вред госу­дарству прекращением выгодной торговли.

[46] Сам наследник признал всю негодность и неспособность наслан­ных в казачество офицеров.

[47] Впоследствии на такого рода строение изводили втрое и вчетверо денег.

[48] Известно, что дома, где помещаются присутственные места, все­гда плохо содержатся.

[49] Запольскому дана была Анна с короною, тогда как Муравьеву — просто.

[50] Жена Запольского была очень больная женщина и не могла ехать в Сибирь.

[51] Что, имея carte blanche от генерал-губернатора на всякого рода на­силие, Беклемишев пользовался этим правом для своего разврата и корысти, это поставлено вне всякого сомнения бесчисленными сви­детелями. Еще недавно Н.С.Щукин присылал мне статью, содержа­щую целое дело о том, какие увертки и средства употреблял он для насилования девиц между семейскими крестьянами из староверов. К сожалению, эту статью не решился никто напечатать. Что же касается До корысти, то один чиновник очень верно заметил, что теми же розгами, которыми вынуждали людей продавать за половинную цену свои произведения, можно было заставить расписаться и в получе­нии денег которых не получали. 

[52] Этот Перовский был настолько недобросовестен, что отрекся впос­ледствии от своих слов, как напечатал Карпов в своей статье против меня: но на беду Перовского, он забыл, что были свидетели его рас­сказа мне, которые подтвердили все сказанное мною, и Карпов вы­нужден был передо мною извиниться.

[53] «Сознаемся, что не имеем вашего гражданского мужества» и прочее. Письмо адмирала и сенатора Матюшкина, председателя ученого ко­митета.

[54] Из подражания тому, что сделано было в Севастополе во время осады. Вообще эти господа были большие мастера на подражание тому, что было неприложимым ни в каком подражании. Так, хотели завести за Байкалом «черноморских пластунов» и пр.

[55] Так называется город, построенный американцами в починном пункте Панамской железной дороги.

[56] Здесь один сумасшедший жаловался мне, что не верят, что он Бог-Отец, оттого только, что сомневаются, как это он мог сотворить мир. «А мне это плевое дело, — сказал он, — вот что», — причем плюнул в сторону.

[57] Перед назначением посланником в Китай Влангали был в Турции генеральным консулом Сербии.

[58] Это была уловка на основании того, что когда нас спрашивали, что нам нужно для возвращения в Россию, то многие, в том числе и я, требовали казака, как для безопасности, так и потому, что нельзя было найти прислуги.

[59] Например, «Его Светлости Н.Н.»; некоторые из этих счетов долго У меня хранились и были показаны многим.

[60] Письмо к князю В.А.Долгорукову.

[61] Некоторые из государственных лиц, с которыми я виделся потом в Москве, на упрек мой об указанной мне несправедливости отвечали почти в одних и тех же выражениях, что неужели я их принимаю за таких дураков, чтобы они не понимали, что я был вполне справед­лив, и что ведь надобно было бы перевернуть вверх дном всю госу­дарственную систему, чтобы сменить генерал-губернатора перед час­тным лицом, да еще и «декабристом».

[62] В этом кругу в обычае все вины в упадке нравственности сваливать на Петербург.

 



 

 otobrano dly vas

 

 

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Несколько его прозаических произведений признаны победителями литературных конкурсов. Автор награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания Союза журналистов РФ «Золотое перо России» и высшей награды "Честь. Достоинство. Профессионализм"