Mikeshkin 800

От Ингура до Бамбуйки

Ура! Вода прибыла. Встали в 03:30 утра: с воздуха 17.5. I воды 18. До семи утра убираем карбас. Поднялся туман, но мы отчаливаем. Солнце, мелкие клочья тумана, тихо... Пере­кат “Подборонок” (галька и мелкий валунник) проходим хо­рошо; воды много, и все камни залиты. Слева и справа горы- утесы... Проходим и “Борону”, а за ней самый страшный, нам говорили, перекат “Курлыкту”. Справа и слева в реку впадает масса прозрачных ручьев, иногда крошечными водопадиками. Кидаем спиннинг, у Эдика сорвалась большая рыба. По­хоже, щука. Огорчился не так Эдуард, как наш кормилец Те­офиль. Сорвал с головы берет, швырнул себе под сапоги и в сердцах выругался: “А я собрался готовить гефилте фиш. Всё есть: морковка, яйца, масло... Такой фаршированной рыбой, как делала моя мама, на Витиме ещё не пахло. Разве что в богатом доме Якова Давыдовича Фрезера - в прошлом веке, по праздникам!”»

Из бортжурнала, запись вахтенного В.Черныха (23 июля 1969).

Справа отроги Северо-Муйского хребта.

По обе стороны от «Чалдона» из реки торчат камни, ещё больше их темнеет под водой, как отражения облаков, но не призрачные это пятна, а подлинные крупные, временами островерхие подводные валуны, когда-то сорвавшиеся с гор. Потом узнаем (из литературы), что прошли на этом участке, того не замечая (спасибо высокой воде!) 11 перекатов и 32 шиверы, разделённые плёсами. И по главной струе вышли (или нам повезло - вынесло?) в устье Ингура.

Час спустя мы в семье лесника Николая Петровича. У хо­зяина две дочери-близняшки, Маша и Даша, родились в лод­ке под дождем под брезентом. Обеих принимал отец. Растут красавицы! Как мы ни отказывались, хозяева дали нам в до­рогу хлеба, масла, молока и, главное, резиновую прокладку, очень для мотора нужную.

Ещё из записи В.Черныха (23 июля 1969): «Лежу на помо­сте, вдруг дядя Саша хрипло шепчет: ‘Коза, еще коза... Косу­ля!” Дикая коза стоит на правом берегу в сотне шагов. Я хва­таю карабин. Выстрел! Карбас замер, наблюдая за берегом. Коза срывается с места и теряется в зарослях ивы. Я стре­ляю еще раз. Коза поворачивается, я не могу удержаться и нажимаю на курок снова. Мы с Эдиком спрыгиваем в лодку и гребём к берегу. На траве кровь... По следу находим несчаст­ную... Через полчаса догоняем карбас. Тэф трясёт наши руки. На корме козу быстро освежевали и, не ужиная, улеглись спать. Оставайся у нас хоть банка мясных консервов, да мы бы... Прошу считать мое признание явкой с повинной.

Устье речки. Арекиткан. 7.30 утра, причаливаем к берегу. На 451-м километре от Романовки перед нами скала с облез­лым лесом. Удивительная скала, будто Небесный Скульптор над нею потрудился: такой ехидный - в камне! - Мефистофель.

Гигантский с горбинкою нос, под ним дьявольская улыб­ка. Задрав головы, топчемся на месте. Валера припоминает кое-что из реплик сатаны в «Фаусте» Гёте. Запомнил, гово­рит, со студенческих лет: в переводе Пастернака: «Зачем во всём чуждаться иноземцев? Есть и у них здоровое зерно. Французы не компания для немцев, но можно пить француз­ское вино...»

Забавно, правда, встретить Мефистофеля именно в Сиби­ри. Завоевание Сибири Ермаком пришлось на ту же вторую половину 80-х годов ХМ века, что и завоевание Северной Ев­ропы книгой «Повесть о докторе Фаусте». В одном случае - торжество русских кремнёвых ружей, в другом - немецкой поэзии и философии. И там, и тут покорение народов. К ме­стеу ли, не к местеу на ум пришла мысль Чингисхана:

«Если хочешь покорить какой-нибудь народ, покори сна­чала его сердце, и тогда он сам к тебе придёт».

Стоим, молчим, не хочется от «Мефистофеля» уходить.

На берегу одинокое зимовьё. Надтреснутая дверь не за­перта. На нарах полевая сумка, два накомарника, блокнот, геологический молоток, образцы пород (каждая в плотной бумаге), на столе банка из-под клубничного варенья, свеча в другой банке, из-под сухого молока, пачка «Шипки», спич­ки. чай. хлеб, соль. На стене кретлое зеркальце. Остальное на полу - спальный мешок, надувной матрац. На спальном мешке книга. Роман Исая Калашникова «Последнее отсту­пление». На титуле автограф: «Жовтуну Володе в честь окон­чания средней школы...» - и той же рукой на обложке: «На­шей первой любви наступает конец, в беспредельной тоске заплетается пряжа. Что делать с тобой и со мной, наконец, где тебя отыскать, дорогая пропажа...».

Какие ветры занесли в зимовье у горы Мефистофель пес­ню Александра Вертинского 1943 года? Слова Вертинского и Михаила Волина, сына секретаря посольства Российской Империи в Монголии. Было множество позднейших соавто­ров. исправлявших и дополнявших текст.Кто и зачем оста­вил книгу на этом берегу ? Может, это завязь романтической истории, додумать которую предоставлено путникам?

На стене к черным перьям глухаря гвоздочком записка: «Рымарёву, Абдулову, Андришевскому, Ильтясову, Третьякову. Оставили вам четыреста литров бензина, разделите сами. За­правьте пустые бочки, просьба их забрать в Романовку. Ста­рую сбросите у Казанцева Ивана, а новую привезите в гараж. Мы выехали 16.4.69, должны ночевать. Ребята, у кого будет в кузове место, заберите новую бочку до Романовки, очень прошу. Кулинич».

...Вокруг чужая жизнь, со своими отношениями, возмож­но. отягощенными драмой. Иначе как объяснить, что за­писка датирована серединой апреля, ждет названных в ней два с половиной месяца. Мы не знаем, что случилось и когда здесь появится живая душа. Когда-то появится. Тэф спускает­ся к карбасу и возвращается с увесистым, обёрнутым мешко­виной свёртком. Мы оставляем в зимовье записку и посоленую козью ногу.

Из бортжурнала, запись вахтенного Э.Зоммера (25 июля 1969). «Пос. Арекиткан. Эдик и Валера с лодки ставят сети. А мы с Тэфиком идем в высокой траве. По колено шиповник, иван-да-марья, голубика, смородина. Судя по вмятинам в гли­не. люди здесь были недавно. Впереди два десятка пустых до­миков; повалены заборы. Проходим километра три, никакой живности, даже собак. Жуть!»

«У окраинного дома на скамейке то ли медведь, то ли на него похожий патлатый человек. "Отшельник” - думаю. Ока­залось, геолог с Киренги по имени Матвей. Строил дорогу Иркутск-Слюдянка, работал в Арекитканской партии стар­шим техником. Тут, говорит, был поселок человек на пятьсот, клуб, школа. Партию перебазировали на Усть-Талую, там не­большое железорудное месторождение. Матвей здесь похо­ронил товарищей. Вернулся обустроить могилы. Никто его не просил, он умерших знал. “Болела душа... Тут Голдовский, сменный мастер, лет тридцати. На косе угостили спиртом, граммов сто, а сердце было слабое. На косе и помер... А это Орлов Михаил, начальник партии. Никого у него не было. Влюбился в лаборантку, она ушла к другому. Он застрелился... А тут эвенк, не помню имени. Вышел из тайги и загрустил. У них такое бывает. Застрелился из тозовки... Вон там другой эвенк, я его не знал. Тоже застрелился... А тут хромой стари­чок, умер на хозработах. неделю никто не хватился. Сюда все ехали с воем, не хотели: морозы до пятидесяти пяти... А вы чего пишете? Ну, пишите, чего мне бояться. За мной должна прийти лодка с Усть-Киренги, оттуда я самолетом в Улан-Удэ. Пишите всю правду, как есть: народ у нас хороший, гостепри­имный. Живем как одна семья. К кому ни зайдешь, сразу - чай!» Из бортжурнала, запись Л.Шинкарёва (27 июля 1969).

«Устье р. Калакан. Исключительно красивые скалы. В об­нажениях, как в учебнике геологии, видны системы пересе­кающихся трещин, а также разветвления жил. Солнце патит немилосердно. Я перегрелся на солнце и прилег на корме с валидолом под языком. Лёня вернулся из деревни с двумя старожилами, из коих один - давний друг Невского: привезли карасей. Зимой, говорят, ту т тихо, только лес трещит. Речки промерзают до восьмидесяти сантиметров, а Калакан - на де­вяносто шесть, большие наледи. Для шоферов беда: баллоны лопаются. А с осени много медведей: вваливались в квартиры, нападали на женщин. Тут на посты ездят только с карабина­ми и собаками. Зимой очень красивый иней на деревьях и на кустах, все мерцает, как электролампочки. С реки лед возят в бочках на санях, с лошадью. Все бы ничего, если бы завоз был получше. Вы бы написали, просят, куда в газету про наш сель­совет...» (Из бортжурнала, запись В.Черныха (28 июля 1969).

Накрапывает дождик. На гребях Тэф и Эдик, оба в капю­шонах. Похожи на средневековых монахов, подпоясанных веревкой.Поселок Калакан. Дина Сергеевна Воронина - начальник Калаканской метеостанции, сюда направлена гидрометеорологической службой Читы. Летом, говорит, здесь интересно, много работы. Когда-то был большой поселок, человек пять­сот. наблюдения вели по международной программе. Теперь все разрушено, люди разъехались, осталась сама станция и четырнадцать семей - тушат лесные пожары.

Из рассказов на метеостанции:

«Летом бывают туристы, а так живем одиноко и дико. Ле­том с берега машем кепками и беретами караванам, они нам в ответ гудками с катера. Вот и отводим душу... В сентябре спецрейсом овощи завозят, в остальное время редко видим самолет, разве что пролетающий. Есть рация служебная, но ни врача, ни школы поблизости нет. Если какая беда, сообща­ем по рации. За почтой ходим на моторке до Киренги. В фев­рале-марте по Витиму ездят грузовики. Морозы бывают под шестьдесят. Нам морозы в радость. Шоферы не едут дальше, ночуют на метеостанции. Они - наши газеты и радио. У них всё выспрашиваем... Говорили, наши танки в Чехословакии. “И что?" - “А что... Мы тут причём?!" - "Танки-то наши с вами, и ребята наши". - "Не к чему распускать языки...” - “Да тут кого бояться!" - "Скажете тоже... В 1938-м вон на том пятач­ке сел самолет, люди в форме вытащили из палатки геологов вместе с их рацией, затолкали в самолёт, их больше не виде­ли. Много болтали... Да и вас мы не знаем, кто вы есть...» Из бортжурнала, запись Л.Шинкарёва (29 июля 1969).

«Ночлег у острова на шестьсот сорок втором километре. Балаган из корья, две моторки. Наверно, люди на охоте. За­росли кислицы, смородины. Мы ставим сети. Появляются два мужика с мешками. "Коза, сохатый? - спрашиваю. Мол­чат. угрюмые. “Ничего нет!” Не принято спрашивать, им ни к чему молва. На берегу Дрюков Николай: “Приехали на Ви­тим в тридцать шестом, мне было двенадцать, отец конюх, всю жизнь по экспедициям. Искат золото. Тут было пятьсот два двора, два магазина, пушной ларек, школа-десятилетка. Почти все - эвенки. Помню эвенкийские праздники, весело было! А в тридцать седьмом часть эвенков увезли, в тридцать восьмом другие сами уехали - на Среднюю Олекму, на Чару, в Маклакан. В тридцать девятом пас с сестрой с везли на ло­шадях в Неляты, в школу-иптернат. В том же году из Читы прилетели самолеты, забрали и вывезли из тайги всю милицию. И у нас кончилась советская власть. В середине сороко­вых шастали грузины-дезертиры (может, и не грузины или не только они. в деревнях их называли чумашками). В военной форме, при них дробовики, тозовки, топоры. Нападали на пекарни, магазины, могли и зарезать. Помню, одного дезер­тира схватили - спускался по Витиму- на плоту, хотел доплыть до Муи. Мы его заметили и - в райцентр. У него было ружье, а когда забирали, стрелять не стал. Баптист, наверное...» Из бортжурнала, запись Э.Зоммера (29 июля 1969).

«Устьер. Нижней Джилинды. Комары тучами вокруг. Эдик с перекошенным лицом, отбивается обеими руками, и все ви­дят, как трудно его изысканной натуре удержаться от бран­ных слов. Дядя Саша, его жалеючи: “Ну, хочешь, я их пошлю по нашему, по-русски, а ты за мной повторяй!”

Утренние сети приносят четыре больших ленка. В забро­шенной деревушке, в ветхом балагане, Лёня назвал себя, пы­тается поговорить с подвыпившим китайцем. Тот в кровати с молодой женой, вокруг пятеро ребятишек, мал мала меньше. Леня передумал разговаривать и решил, извиняясь, выско­чить из балагана, но китаец приподнимается и на сносном русском, хотя и с акцентом, возбуждается: "Ты Леонид... Хо­рошо! Тебе зачем, собака, наш Чженьбао?!” (Это китайское название острова Даманский.) Китаец то ли выпивший, то ли накурившийся. Прошло три месяца со времени мартов­ского конфликта на Амуре, и мы совсем забыли о нем. Кита­ец, видимо, знает только одного Леонида, хозяина Кремля, виновника большого кровопролития. “Плохой ты человек. Мало тебе своей земли?” Китаец всматривается в нас осо­ловевшими узкими глазами. А на лице лежащей с ним рядом женщины, похоже русской, забывшей, в чьей она постели, откровенный женский интерес к новым мужчинам. Не хва­тало нам еще одного китайско-советского конфликта, теперь явно на китайской территории. Мы поспешили покинуть ба­лаган... А до Бамбуйки еще двадцать километров». Из борт­журнала, запись Т.Коржановского (30 июля, 1969).

Посёлок Бамбуйка. Едем к старателям, в артель Юрия Калаш­никова. Он возится у трактора. Синий берет, рубашка с засу­ченными рукавами, за поясом револьвер. Подтянутый, серьез­ный. В артели бульдозеры и мощный гидромонитор. Артелей еще мало, только становятся на ноги. Властям эта форма тру­да подозрительна: попытки возродить капитализм. Учили же, что по Марксу и что не по Марксу, а тут поди пойми: госпред­приятие - не госпредприятие, колхоз - не колхоз. Как пишут в газетах, «нельзя потворствовать частно-собственническим инстинктам», но и поставить на артелях крест себе в убыток. Они моют уже отработанные пески, покупают или арендуют технику, сами устраиваются с жильем. В сезон работают по двенадцать-четырнадцать часов и ничего не требуют, только плату за намытое золото по принятым расценкам.

Плывём по реке удивительной; над берегом нависли ска­лы. из воды торчат камни. Почти параллельно с освоением Юкона и Клондайка, быть может, не в таких масштабах, но здесь тоже шла концентрация людей особенных, искателей счастья: азартных игроков, бродячих философов, отчаян­ных авантюристов. В разных сочетаниях это было в каждом, кого привлёк тогда Витим. Бог дал этому краю фигуры уров­ня Александра Сибирякова, Якова Фризера. Моисея Ново- мейского. Дарьи Мухлыниной, но создать здесь своих Марка Твена, Брет Гарта. Джека Лондона. Чарли Чаплина Небесам не хватило сил.

В массовом сознании американцев «золотая лихорадка» неотделима от понятия «Дикий Запад», но та же (скажу осто­рожнее - схожая) «лихорадка» для сибиряков - часть другого понятия - «Дальней тайги». Вряд ли в обоих случаях кто-то специально искал слова, но стихийно, сама собой запечатле­лась разница в восприятии желанных сокровищ: американ­ская печаль - связанный с ними криминал («Дикий...») и си­бирская - связанные с ними расстояния («Дальняя...»).

Набиваемся в кабинет Зинаиды Прокофьевны Усольце­вой, председателя Бамбуйского сельсовета, Коржаповский и Зоммер стрекочут кинокамерами, мешая главе поселка, не привыкшей к вниманию прессы, посмотреться в зеркальце на столе, а тут еще остальные перебивают вопросами, ее слу­ху странными, если не сказать подозрительными, и с природ­ным чутьем, скорее женским, нежели председательским,она переводит разговор на знатных земляков. Обо всех вскользь, а больше о Дарье Константиновне Мухлыниной, натуре под стать Вассе Железновой. В молодости неграмотная, всеми унижаемая «артельная мамка», пекарь у старателей, копач в юбке, она взяла в мужья богатого якута, хозяина стада (250 оленей). И на его капитал арендовала близ устья Бамбуйки па речке Толуе прииск «Весёлый», прибирала к рукам и дру­гие участки. Шаг за шагом заставила считаться с собой паро­ходчиков с Лены, горнозаводчиков Забайкалья, банкиров Иркутска. Муж пошел к ней в услужение. Это не очередная на приисках тривиальная Дунька с большим пупом, мерой золотого песка от подвыпивших, от нее теряющих голову старателей. Но теперь властная, независимая, с сильным ха­рактером женщина-мать, знающая цену копейке и уважаемая всеми, работавшими с нею. под ее началом.

Усольцева посылает девушку-секретаря пригласить старичка, два года работавшего у Мухлыниной, и скоро в каби­нет вошел с полусогнутой спиной, но еще крепкий старик, теребя в руках прихваченную не по сезону шапку-ушанку.

«Садись. Андреич, повспоминай давай для гостей Дарью Константиновну».

Евдоким Андреевич Вадилов - так старика зовут - послуш­но садится на табурет. Глухим голосом, с обертонами, как из глубокого колодца, извиняется за свою память, уже дряхлую, но мы почтительно внимаем, как бывало, когда в редакцию приходил старый партиец, который «Ленина видел»: самим смешно, но мы такими были.

Мухлынина - другое дело.

«Дарья пережила. - говорит Вадилов, - не дай Господь никому. Новый муж Федор ей прислуживал. Сын Василий в гражданскую подался к партизанам. Попал к белым. Расстре­ляли... Дочь Аграфена, медсестра, уцелела, куда запропасти­лась, не скажу... Да и не будь комиссаров, прииск у нее все равно бы отобрали. Все к этому шло». - «А что случилось?» - «Гордая была... Ехал мимо исправник, лошади занемогли, за­стряли близ прииска. Попросил у хозяйки пару лошадей. Но тон был не как просят, а как требуют. Это сильно Дарье не понравилось: “А быков тебе не надо?!" Такая она была с вла­стями. Прииск опечатали и закрыли...» - «Хорошо при ней жили.» - «Тогда золото хорошее было. Прокормиться всем хватало. Намоешь четыре грамма и живи... А мыли по сто пятьдесят - двести... У ней на участке работало сорок чело­век, сдавали ей добычу по полтора рубля за золотник, в Ир­кутске она продавала золотник по четыре рубля. Но все были довольны: завозила и рассчитывалась сахаром, маслом, кон­фетами - что душа пожелает».

Не стану гадать, кем бы стала Дарья Константиновна по­сле октябрьских (1917) событий в России, сотрудничай она с победившей властью, вступи она в партию. Наверняка под­нялась бы высоко, тем паче с ее пролетарским прошлым, тог­да самым востребованным. Но не расчет, смею думать, в ней брат верх, а только само ее естество: ни к кому на поклон не шла. В 1925 году у собственников и арендаторов отнимают прииски, объединяли в «Союззолото», и Дарья Константи­новна оказалась не у дел. Она умела поставить на место любо­го мужика, но против мужицкого государства была бессильна.

Доживала век в Бамбуйке, на берегу ручья, названного ее именем. Жила в бедности, с какой начинала, и только редкие в доме предметы старины, чудом уцелевшие после обысков, напоминали о былом. Дожила до 105 лет, в эти годы еще ко­рову доила. Умерла в середине пятидесятых.

Возвращаясь на берег, мы заворачиваем к сельскому клад­бищу, Зоммер по пути собирает букет, мы к нему добавляем зелени.

А могилы Мухлыниной не находим. Как испарилась...

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"