Pushkin Peterburg 12

Дом архитектора Ф. Демерцова на Кирочной ул., ныне № 10

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

На углу Исаакиевской пл., ныне пл. Воровского, и Почтамтской ул., ныне ул. Союза Связи, стоит вели­колепный особняк, принадлежавший когда-то На­рышкиным. Нельзя не отдать справедливости боль­шому чувству понимания красоты его строителем, сумевшим создать это скромное, изящное здание без каких-либо вычурных украшений; вся отделка его ограничивается хорошими наличниками, двумя небольшими колоннами, поддерживающими балкон, и несколькими лепными панно. Но мы не знаем ни

имени его строителя, ни хотя бы приблизительной даты сооружения здания. Следует, вернее всего, отно­сить его к началу 60-х годов XVIII века. Но едва ли имеются достаточные основания приписывать эту постройку Деламоту или Ринальди, как это делает А. Н. Бенуа 98.

Дидро в одном из своих писем к знаменитому создателю „Медного Всадника", Фальконету, писал: „По правде, потомство было бы неблагодарным, если-б забыло меня, меня, так много думавшего о нем" 97

Поэтому, говоря об обитателях нарышкинского дома, надо на первом месте вспомнить, конечно, вели­кого энциклопедиста, являвшегося некоторое время гостем Нарышкиных.

Дидро приехал в Петербург по приглашению Екатерины II и, остановившись у На­рышкиных, встретил там самый радушный прием. С чувством живейшей признательности писал он 9 апреля 1774г.своей жене о хозяевах этого дома: „Они (Нарышкины) были так добры ко мне, обходились со мною, как с братом, поместили у себя, кормили и вообще содержали меня на всем готовом в тече­ние пяти месяцев". Тут, на сохранившемся до нашего времени балконе, можно было часто видеть Дидро, с любопытством наблюдавшего оттуда жизнь северной столицы. Лицо философа невольно при­влекало к себе внимание.—„У меня был большой лоб,— писал он Екатерине,—очень живые глаза, довольно крупные черты, голова совершенно харак­тера голов древних ораторов, добродушие, очень близко приближавшееся к глупости... У меня было сто различных физиономий в день, смотря по пред­мету, каким я был занят".

В этом доме Нарышкиных Дидро много работал. Здесь им был составлен, по поручению Екатерины, ряд проектов по развитию в России народного про­свещения. Много времени посвятил он также вопросу об улучшении положения крестьян, мучившихся под игом крепостного права. Однако, Дидро не удалось осуществить ни одного из намеченных им проектов и он уехал, негодуя в душе на императрицу, обма­нувшую его ожидания.

Когда, при внуке Екатерины, началась борьба с Наполеоном, в доме Нарышкиных можно было часто видеть энергичную фигуру известного прус­ского государственного деятеля Штейна, приехав­шего к Александру с планами спасения Европы. И любопытно было наблюдать здесь его беседу с другим врагом Наполеона, знаменитой г-жей де- Сталь, с которой он впервые познакомился в стенах на­рышкинского дома. „Я не думаю,— записал, однако, наблюдательный Штейн,—чтобы она могла пользо­ваться здесь большим вниманием, ибо никто не занят литературою и женщины ведут праздную жизнь". У Нарышкиных бывала и дочь г-жи де-Сталь, приезжавшая сюда со своим воспитателем, знаменитым Августом-Вильгельмом Шлегелем. Этот прославленный критик и историк литературы, в бело­снежных чулках и башмаках с золотыми пряжками, ничем не напоминал, однако, немца, а скорее утон­ченного и жеманного французского аббата. Раздавав­шиеся часто в доме Нарышкиных либеральные речи, критиковавшие политику Александра, чрезвычайно пугали Шлегеля. Он боязливо озирался кругом и шептал: „Тише! Тише! В России есть уши за каждою дверью и занавескою'.

Но вот поникли гордые орлы наполеоновской гвардии и нахлынувшие в северную столицу ино­странцы стали поспешно разъезжаться. К тому вре­мени дом на Исаакиевской пл. переменил уже своих владельцев. Подобно всем русским аристократам, Нарышкины мало дорожили созданным талантливым архитектором прекрасным зданием, в котором жили их предки, и продали своей дом Мятлевым.

pet10Мало что изменилось здесь с переменой вла­дельцев. Дом по-прежнему был наполнен картинами, статуями и разными редкостями, вывезенными из Италии. Одной из достопримечательностей его была хозяйка, Прасковья Ивановна Мятлева, известная в городе своим пристрастием к сырой рыбе. Ее стеклянные глаза и громадный горбатый нос при­давали ей, по словам одного современника, вид какого-то старого попугая, украшенного огромным чепцом с оранжевыми лентами. В те годы у Мятлевых можно было часто встретить Пушкина, доброго приятеля сына Прасковьи Ивановны, Ивана Петро­вича, небезъизвестного стихотворца своего времени, „клоуна русской поэзии". Это о нем писал Вязем­ский Пушкину, приглашая его обедать к Мятлеву:

Любезный родственник, поэт и камергер,

А ты ему родня, поэт и камер-юнкер...

Добрый приятель литераторов и музыкантов своего времени, автор чрезвычайно популярной тогда книги „Сенсации и замечания г-жи Курдюковой за­границею, дан л'этранже", Мятлев пользовался в Петербурге очень большими симпатиями, хотя часто разыгрывал в обществе роль шута. Он обладал недурными сценическими способностями и в доме его матери часто ставились любительские спектакли с участием автора „Курдюковой". В день рождения старой Мятлевой на сцене появилась однажды сама Курдюкова, украшенная мушкой, разодетая в чепец, белую юбку и черный бархатный „шпенсер". Это был сам Мятлев, прочитавший главу из „Курдю­ковой" 9S.

Рядом с мятлевским домом возвышается гро­мадное здание германского посольства, построенное немецким архитектором Беренсом 98.

Место это принадлежало посольству еще с начала 70-х годов и до перестройки тут стояло красивое, одноэтажное, угловое здание с „мезо­нинами" по 5 окон на Морскую ул. и площадь. Участок этот был приобретен посольством от кн. Львовой, дочери Павла Константиновича Алек- ксандрова. Это был сын цесаревича Константина Павловича и известной красавицы Ульяны Фридрихе, жены фельдъегеря. Крестник Александра I, молодой полковник л. гв. Конного полка устраивал у себя большие вечера, украшением которых являлась его жена, блестящая красавица Анна Александровна, урожденная Щербатова. Ей когда-то посвятил Лер­монтов свои стихи —„Поверю-ль я, чтоб вы хотели покинуть общество Москвы".

Дальше, два рядом стоящие дома по Морской ул., ныне ул. Герцена, это редкое наследие Монферрана (кроме его собственного дома на Мойке, домов Лобанова-Ростовского и дачи Зиновьевых на Неве он не оставил других частных построек) — зданиеитальянского посольства 43) и дом Гагариной (№ 45) 100. Оба они были выстроены Монферраном для известного богача Демидова и с несомнен­ностью подтверждают крупный талант зодчего. В доме посольства, с его богатой внутренней отделкой и прекрасным малахитовым залом 101,чрез­вычайно удачно задумана центральная часть фасада. Его ворота, балкон, фонтаны, амуры — все это гар­монично сочетается тут в единое целое. Как пере­дает актер Лаферрьер, в Петербурге тогда гово­рили, что этот дом обошелся Демидову в два мил­лиона руб. серебром 102. Не уступает этому дому в красоте стоящая рядом другая постройка Монферрана, с пышным аттиком 103.

Тут, на Морской, Демидов устраивал грандиозные приемы, на которых бывала вся столица 104. Силь­ным магнитом, притягивавшим сюди гостей, была жена Демидова, урожденная Шернваль. Также, как и воспетая Лермонтовым сестра ее Эмилия, Аврора Шернваль отличалась большим умом, хорошим обра­зованием и необыкновенной красотой. Виельгорский, в честь ее, сочинил даже „Мазурку Авроры". А Боратынский, находясь уже в изгнании, восклик­нул: „Выдь, дохни нам упоеньем, соименница зари"...

Но судьба, щедро оделившая Аврору, сулила ей ряд тяжелых испытаний. Ее первый жених умер, как только она стала его невестой. Второй жених также умер за несколько дней до свадьбы. Выйдя, наконец, замуж за известного богача и мецената П. Н. Демидова, она овдовела через четыре года. В 1846 г. она вышла замуж за чрезвычайно обра­зованного, умного и обаятельного человека — Ан­дрея Карамзина, старшего сына историка. Но еесчастье было недолговечно.В 1854 г. полковник Карамзин погиб в Каракальском деле, на пушке, защищая ее от турок.—Передавали, что башибузуки, захватив его в плен, сорвали с него всю одежду. Когда же какой-то турок покусился на висевший на его груди золотой медальон с портретом Авроры, Карамзин, вырвав у него саблю, убил его. Карам­зина изрубили тогда в куски, —Вдова его была без­утешна в своем горе и провела остаток своей жизни в уединении. Ей суждено было потом пере­жить еще одно несчастье — смерть сына.

Не одну лишь Аврору Шернваль воспел среди петербургских красавиц Боратынский. Ряд блестя­щих стихов посвятил он также и известной Аграфене Закревской, образ которой встает перед нами при виде большого темного здания под № 5 на Исаакиевской пл. (ныне Институт Истории Искусств на пл. Воровского).

В последние годы XVIII столетия и в течение первого десятилетия следующего века, стоявший тут трехэтажный дом принадлежал камергеру, а впо­следствии тайн. советнику Нащокину 105. В 20-х годах владельцем его оказался стат. советник Путятин, которому принадлежал также бывший дом Клокачева на Фонтанке, где свои юные годы, по окончании лицея, провел Пушкин.

В начале 30-х годов дом этот перешел к Закревскому. Министр внутренних дел при Николае I, прозванный „Чурбан-Паша", он был уволен за не­умение справиться с холерной эпидемией, несмотря на ряд предпринятых им крутых и жестоких мер в отношении населения. Страдая от бездействия, Закревский занялся вскоре различными работами по отделке дома. Все они показались ему, однако, недостаточными и он в 1843 г. решил совсем пере­строить дом. Новый проект был осуществлен ака­демиком Боссе, являвшимся, вместе со Штакеншнейдером, самым модным архитектором 40-х годов. Боссе поднял тогда на одну сажень фасад лицевого флигеля и произвел ряд надстроек надворных кор­пусов. В своем заново отделанном роскошном доме Закревской возобновил большие балы.

В дни приемов, на площадке расходящейся маршами на обе стороны лестницы,, на фоне тропи­ческих растений, ярко выделялась стройная фигура пленительной хозяйки дома, в голубом тюрбане и необычайных жемчугах.

Одно время „сей Клеопатрою Невы" был сильно увлечен Пушкин Но это не помешало Закревской избрать его поверенным ее сердечных тайн. И „сгорая пламенем любви, потупя голову ревниво", поэт молил ее: „но прекрати свои рас­сказы; таи, таи свои мечты: боюсь их пламенной заразы, боюсь узнать, что знала ты". И поэт зави­довал счастливцу, „при ком любовью млеешь явно, чьи взоры властвуют тобой". Таким счастливцем был одно время поэт Боратынский, очарованный этой красавицей, то „плакавшей, как Магдалина, то хохотавшей, как русалка". Вся молодежь того вре­мени была безумно увлечена „медной Венерой", как назвал Закревскую в письме к Пушкину Вяземский, и в часы дневных приемов сюда, к дому 3акревских, съезжалась вся блестящая молодежь столицы. А в неурочные часы, тени неудачливых поклонников бродили у колонн строящегося собора, в надежде хоть издали увидеть свою избранницу.

Pushkin Peterburg 13

Дом Устиновых на Фонтанке, ныне № 92. Здесь жили родители А. С. Пушкина.

Эта „беззаконная помета в кругу расчисленном светил приводила в смущение петербуржцев вплоть до 1848 г.

Когда на Западе разразилась рево­люция и ее раскаты донеслись до России, Николай, обеспокоенный настроением умов в Москве, вспомнил о своем опальном крутом министре и назначил его московским генерал-губернатором. Расставшись со своим домом, Закревские уехали тогда в Москву, где грубый произвол и ничем не прикрытый шпи­онаж озноменовали собой управление Закревского. Его безграничный деспотизм дал право одному ос­тряку сказать, что Москва стала не только святой, но и великомученицей.

Однако, этот капризный деспот был совершенно жалок в своей семье. Он был не только совсем беспомощным перед причудами своей „Грушеньки", доставлявший ему не мало огорчений, но трепетал даже перед своим камердинером Матвеем. Много неприятностей причиняла ему и дочь. Из-за ее долгов Закревский вынужден был продать за бес­ценок, 70 тыс. руб., свой дом в Петербурге извест­ному откупщику Кокореву. А тот через четыре года, в 1855 г., продал его уже за 140 тыс. руб. купцу Голенищеву 1о7.

При новом владельце была произведена при­стройка во дворе большой стеклянной галлереи, украшенной вазами, статуями и т. д. и здесь раз­местилось испанское посольство. Когда, однако, в конце 60-х годов дом перешел к гр. Зубову, внешний вид здания был значительно изменен по проекту архитектора Шульца. Фасад его украсили

тогда гирляндами и пилястрами, соорудили гро­мадный балкон и увенчали здание наверху боль­шим лепным гербом 108. Скромный особняк Закревского так „разделали", что немногое напоминает нам теперь тот дом, в котором некогда царила пре­красная Аграфена, с своей „пылающей душой".

Рядом с бывшим домом Закревских на Исаакиев- ской пл., на углу Почтамтской ул., ныне ул. Союза Связи, стоит большой темный дом, принадлежавший, до революции, Китнерам.

В XVIII веке домом этим владел бригадир Пуго­вишников І0Э, от которого он перешел к Булатовым (владевшим также описанным выше домом на Спас­ской ул., где они сами жили). После трагического самоубийства в каз мате Петропавловской крепости декабриста А. Булатова, его младший брат, решив навсегда расстаться с ненавистным ему Петербургом, продал в 1836 г. дом ламповому мастеру Китнеру за 120 тыс. рублей 110.

Тут вскоре открылась одна из первых в Петер­бурге музыкальных школ 111. В этом же доме поме­стилась мастерская часового мастера Штейнера, продававшего в 1837 г. „астрономические часы го­дового завода, с планетами: солнцем и луною, как на небеси" 112. В 1848 г. Китнеры надстроили, со стороны Исаакиевской пл., пятый этаж с оваль­ными окнами, изменив таким же образом окна че­твертого этажа.

Дом Булатовых интересен нам, как последнее местопребывание декабриста А. И. Одоевского. Он занимал здесь в 1825 г. большую квpet13артиру в восемь комнат—целый этаж. Блестяще образованный человек, даровитый поэт, он был близок к „вольнодумной" молодежи того времени. Его мысли о современной ему России хорошо передает недавно опубликованное стихотворение „Молитва русского крестьянина". Вот ее перевод с француз­ского:—„Я орошал землю потом своим, но ничто производимое землей не принадлежит рабу. А между тем наши господа считают нас по душам; они должны были бы считать только наши руки. Моя суженая была красива, — они отправили ее в Москву к нашему молодому барину. Тогда я сказал себе: есть бог для птицы, есть бог для растений, но нет бога для раба. Прости меня, о боже, в милосердии твоем. Я хотел молиться тебе, и вот—я возроптал на тебя" 113.

Вступив в члены Тайного Общества, Одоевский принял участие в восстании 14 декабря Когда мя­тежники были рассеяны картечью, Одоевский, направившись в Екатерингоф, по собственному рас­сказу, „пошел, куда глаза глядят. На канаве, переходя ее, попал в пролубь; два раза едва не утонул, стал замерзать, смерть уже чувствовал; наконец высвободился, но совсем ума лишенный" 114. Совершенно обессиленный Одоевский добрался, наконец, до своей тетки Ланской. Однако, муж ее не только не оказал ему никакой помощи, но не дав Одоевскому ни отдохнуть, ни поесть, сам отвез его на допрос во дворец. Ланская же, после ссылки Одоевского на каторгу, унаследовала его состояние.

Там, в рудниках Сибири, он познал „край, сле­зам и скорби посвященный"... Кто бы узнал, через десять лет, в мрачном, больном каторжнике преж­него Сашу, с его веселым смехом, с увлекательной речью. Отправленный, наконец, рядовым на Кавказ, он скончался в 1839 г. в Псезуапе от местной лихорадки. Через час после смерти у него на лбу выступил крупными каплями пот, а тело все еще оставалось теплым. Бросились за лекарями; их прибежало несколько человек, но все меры оказались тщетными, смерть не вернула своей жертвы 116. Опального поэта похоронили у самого берега моря.

Трогательными стихами оплакал Лермонтов смерть Саши Одоевского:

Но он погиб далеко от друзей...

Мир сердцу твоему, мой милый Саша!

Покрытое землей чужих полей.

Пусть тихо спит оно, как дружба наша

В немом кладбище памяти моей!

Но и после смерти прах поэта не обрел по­коя. Укрепление, где была его могила, вскоре перешло к горцам. Когда русские войска верну­лись туда—могила Одоевского оказалась разрытой. И праха его не нашли.

Не с одним Одоевским связаны скорбные вос­поминания этого дома на Исаакиевской пл. Он во­шел также в летопись жизни другого декабриста и поэта В. К. Кюхельбекера. Весной 1825 г. он „квар­тировал" в казармах Морского экипажа 117. Прожив затем лето на даче у Греча, 118 он осенью переехал в город. Однако, занимаемая им квартира была сырая и Одоевский предложил Кюхельбекеру у себя комнату. Переехав к нему, Кюхельбекер, этот без­надежный поклонник муз, по словам своего слуги, „с утра до первого или второго часу занимался сочинениями и, сидя в квартире, писал, потом выходил на целый день и возвращался в квартиру часу в первом или втором ночи".

14 декабря Кюхельбекер явился па Сенатскую площадь, где и был замечен „в числе мятежников с пистолетом". „По рассеянии их картечами", он зашел в булатовский дом, надел нагольную шубу своего человека и, взяв у Синего моста извозчика, отправился к Обухову мосту. Пройдя оттуда пере­улками заставу, он ушел пешком за город.

Счастливо избежав в дальнейшем преследований, Кюхельбекер сумел добраться до Варшавы и был близок уже к границе. Однако, вследствие своей неосторожности, он был опознан и отправлен в Пе­тербург, в Петропавловскую крепость. Десять лет провел он в казематах крепостей, узнав темницы Шлиссельбурга, Динабурга, Ревеля и Свеаборга.

С „14 декабря" для Кюхельбекера остановилось время. Он с полным правом писал Пушкину из Динабургской крепости: „Для меня время не суще­ствует: через десять лет или завтра для меня а реupresвсе равно... Вообще я мало переменился: те же причуды, те же странности и чуть ли не тот же образ мыслей, что в лицее. Стар я только стал, больно стар".. В этом заживо погребенном человеке про­должало, однако, жить горячее чувство любви к своим старым друзьям. Смерть Пушкина он по­чтил полными глубокой скорби стихами:

Он воспарил к заоблачным друзьям —

Он ныне с нашим Дельвигом пирует.

Он ныне cГрибоедовым моим:

По них, по них душа моя тоскует,

Я жадно руки простираю к ним.

Недалеко от булатовского дома на Исаакиевской пл., связанного с горькой летописью. жизней Кюхель­бекера и Одоевского, жил на Мойке, у Синего моста, „Шиллер заговора" — Рылеев.

Этот дом на Мойке (ныне № 72) выстроен был в конце XVIII века и принадлежал в свое время екатерининскому вельможе Кашталинскому, славив­шемуся, как сообщает Корф, „своим распутством, карточной игрой и небольшим ростом". Этот свой маленький рост он передал по наследству и своему сыну, известному А. Н. Оленину, с матерью кото­рого, урожденной Волконской (теткой декабриста), в замужестве Олениной, Кашталинскнй находился в близких отношениях. По отъезде Кашталинского в 1798 г. в его смоленские имения, дом его на Мойке был приобретен Александром Воронцовым, канцле­ром начала александровского царствования, братом известной Дашковой. Человек не чуждый либераль­ных тенденций, он переписывался с Вольтером и д'Аламбером и покровительствовал Радищеву, наз­вавшему Воронцова „душесильным" человеком. В то же время Воронцов был ярым противником французской революции и ненавидел „жакобитов". Но „плуг худо пахал в запряжке старого быка с юным" и старику Воронцову было трудно рабо­тать с сильной „молодой" партией, окружавшей Александра I. Скоро его уволили в отпуск, „на сколько ему угодно", и Воронцов уехал в свое имение, где и умер в 1805 г.

После его смерти владельцем этого дома стала Российско-Американская Компания, учрежденная в конце XVIII века для промыслов на американских островах морских и земных зверей и торговли ими 119. Приобретенный Компанией дом представлял собою тогда двухэтажное строение в 13 окон, с „ме­зонином". 19 марта 1828 г. Компании было разре­шено произвести пристройки, по 2 окна, с обеих сторон здания, и „привести в лучший вид распро­странением мезонина". Проект нового фасада при­надлежал тит. советнику Урениусу. В 1853 г. здание было украшено пилястрами, посреди был устроен но­вый подъезд и изменен установленный вверху герб.

В 6О-х годах владельцем дома стал небезъизвестный сенатор Г. П. Митусов, внук знаменитого „кнутобойца" С. И. Шешковского, „домашнего па­лача кроткой Екатерины", как выразился о нем Пушкин. Митусовы недолго владели этим домом, продав его в 1875 г. Обществу заклада движимых имуществ (ломбарду). В 1909 г. дом этот принял настоящий вид.

Даже несколько измененный, он все же предста­вляет для нас большой интерес. В 1824 г. Прави­телем канцелярии Российско-Американской Ком­пании стал К. Ф. Рылеев, поселившийся здесь в ка­зенной квартире, в нижнем этаже дома; во время наводнения 1824 г. его библиотека чрезвычайно по­страдала от воды, достигшей в комнатах полутора аршина высоты.

В октябре того же года на обеде у директора Компании Прокофьева, Г. Батенков спросил у А. Бе­стужева, где живет Рылеев. Тот многозначительно ответил: „внизу до времени". Там же, „внизу до времени", в первом этаже дома жил тогда и сам А. Бестужев.

Квартира Рылеева на Мойке была хорошо известна. Ежедневно в два часа у него происхо­дили тут „русские завтраки", на которых соби­рались его ближайшие друзья. Эги завтраки так назывались не потому, что тут неизменно угощали водкой, кислой капустой и ржаным хлебом- „Рус­скими" они назывались потому, что здесь собирались лучшие представители свободомыслящей Рос­сии. Душой собраний был Рылеев, с его образной, вдохновенной речью. Тут бывали сотоварищи его по Тайному Обществу, а также и виднейшие писатели и литераторы того времени — Гнедич, Ф. Глинка, Дельвиг, Грибоедов и др. Здесь однажды Лев Сергеевич Пушкин, брат поэта, прочитал из „Онегина" разговор Татьяны с няней, приведший в восторг слушателей.

Когда умер Александр I и члены Тайного Об­щества решили использовать благоприятный момент для поднятия восстания, тут у Рылеева 13 декабря состоялось известное заседание, предрешившее со­бытия на Сенатской площади.

„Шумно и бурливо,—рассказывал М. Бесту­жев,—было совещание накануне 14 декабря. Много­людное собрание было в каком-то лихорадочно высоконастроенном состоянии. Тут слышались отча­янные фразы, неудобоисполнимые предложения и распоряжения..'. Зато как прекрасен был в этот ве­чер Рылеев. Он был нехорош собой, говорил просто, но не гладко, но когда он попадал на свою любимую тему—на любовь к родине — физиономия его оживля­лась, черные, как смоль, глаза озарялись неземным светом, речь текла плавно, как огненная лава... Его лик, как луна, бледный, но озаренный каким-то сверхъестественным светом, то появлялся, то исчезал в бурных волнах этого моря, кипящего страстями и побуждениями".

Pushkin Peterburg 14

Здание Российско-Американской Компании на Мойке, ныне № 72. Здесь жил К. Ф. Рылеев. Архив Лен. Отд. ком. хозяйства. Здание перестроено.

При всей своей восторженности, Рылеев, однако, понимал истинное положение вещей.

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителен народа—

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

Возможность неудачи первой попытки не стра­шила Рылеева.—„Предвижу, что не будет успеха,— говорил он,—но потрясение необходимо. Тактика революций заключается в одном слове: дерзай, и ежели это будет несчастливо, мы своей неудачей научим других". Опасения Рылеева оправдались, „успеха" не было.

В первую же ночь после событий в дом Ком­пании к Рылееву явился обер-полицеймейстер, предъ­явивший приказ об аресте. Рылеев наскоро оделся, обнял жену и дочь и быстро направился к выходу.  Завеса истории опустилась.

Теперь, при виде этого дома на Мойке, в памяти встает образ молодого энтузиаста, заплатившего жизнью за мечты о свободе. В то время окна дома были защищены, как рассказывал А, Никитенко, железной решеткой. „Теперь дом пере­строен, но он долго был для меня предметом скорб­ных воспоминаний и я не мог пройти мимо без сердечного волненья. Было одно окно особенно: оно выходило из кабинета, где я познакомился ближе с хозяином, слушая, как он декламировал свою только что оконченную поэму „Войнаровский"

На счастье в архиве сохранился фасад этого дома на Мойке, точно рисующий внешний вид последнего жилища Рылеева, места постоянных собраний членов Тайного Общества.

Как упоминалось уже выше, в этом доме Рос­сийско-Американской Компании на Мойке жил в дни восстания и декабрист Александр Бестужев. Но подлинным „гнездом Бестужевых" в Петербурге являлся в то время небольшой, скромный домик ме­щанина Гурьева на 7-й линии Васильевского острова (ныне это участок № 18), где жила со своими много­численными детьми мать декабристов, Прасковья Михайловна Бестужева. Там у окон гурьевского дома часто сидел будущий декабрист Н. А. Бестужев, в раздумьи глядя на церковь, на оживленный Ан­дреевский рынок. Иногда к Н. Бестужеву присажи­вался „брат Александр" или „брат Михаил". К ним присоединялась их сестра, Елена Александровна, „Лиошенька", как звали обожавшие ее братья. Начи­налась оживленная беседа, завязывались споры, строились планы на будущее.

Внешне жизнь здесь текла тихо и ничто не пред­вещало грозных событий. 13 декабря, накануне восстания, тут скромно обедал Рылеев. В тот же день сюда заезжали Батенков и Пущин121. А через день грозный удар разразился над семьей Бесту­жевых. Много слез пролила в гурьевском доме старая мать, оплакивая горькую судьбу своих сы­новей. Петр был разжалован в рядовые и послан на Кавказ, Александр присужден к пятнадцати

годам каторжных работ, а Михаил и . Николай— к двадцати годам каждый. Двое последних пережили мать, но ей суждено было узнать о смерти Петра и Александра.  і

Первый сошел с ума на Кавказе и умер в Пе­тербурге, в сумасшедшем доме. На Кавказ же был переведен рядовым из Сибири и брат его, Александр Бестужев-Марлинский, талантливый писатель. Там, получив известие о трагической смерти Пушкина, он написал старшему брату Николаю, остававше­муся в ссылке: „В монастыре св. Давида на могиле Грибоедова слушал я панихиду, которую просил служить в память Пушкина; когда священник воз­гласил за упокой боярина Александра и боярина Александра, я заплакал, зарыдал; мне казалось, мне чувствовалось, что отец духовный уже поми­нает и меня" 122. Предчувствие его не обмануло. Полгода спустя после смерти Пушкина, не стало и Александра Бестужева.

Беспросветная жизнь на Кавказе, без какой-либо надежды на изменение судьбы, довела его до отчаяния и он в стычках с горцами стал искать смерти. Наконец, при взятии мыса Адлер, Бестужев с мужеством отчаяния, устре­мился глубоко в ряды горцев и был изрублен в куски.

Получив известие о его смерти, А. В, Никитенко с горечью отметил в своем дневнике: „Но­вая потеря для нашей литературы: Александр Бесту­жев убит. Да и к чему в России литература! 123.

После жестокого несчастья, постигшего Бесту­жевых, мать и сестры их переехали на 15-ю линию, в дом купца Штильцова 124, оставив навсегда дом Гурьева, с которым у них было связано столько грустных воспоминаний.

Дом Гурьева был в то время небольшим двухэтажным строением в 7 окон, с небезъинтересными пилястрами и налични­ками. Посреди возвышалось высокое крыльцо со ступенями, спускавшимися по обеим сторонам подъ­езда. Сооружение дома надо относить к первой по­ловине XVIII века и здание это, вероятно, в свое время являлось одной из лучших частных построек острова. Старинный дом этот бьл крыт черепицей и только весной 1824 г. его перекрыли железом. Сохранившийся в бывшем архиве городской управы чертеж фасада гурьевского дома, относящийся к упомянутому году, воспроизводится при настоящей работе. Этот небольшой домик, с очень высокой кры­шей, устоял на углу 7-линии и Глухого переулка, те­перь Днепровского, вплоть до девятисотых годов. Лишь в 1907 г. аптекарь Пель (один из его пред­ков, также аптекарь,—владел уже этим участком в 50-х годах XIX века) путем пристроек и пере­строек превратил небольшой домик Гурьева в пяти­этажный дом. Тут теперь возвышается громадное здание аптеки.

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"