Впросак попал. Был в командировке на севере Приангарья. В Кежемском районе Красноярского края. Перед самым отлетом попросила незнакомая бабушка ангарка посылку в город передать сыну. В отдаленных деревнях это запросто делается. Особенно там, где только самолетом и можно добраться до райцентра. Почти с каждым рейсом летит отсюда оказия в виде какого-нибудь местного деликатеса. Могут рыбку со знаменитым ангарским «душком» передать, ведерко отборной брусники, а то и просто трехлитровую банку вкуснющей сметаны. Вот за такой «передачей» я к ней и забежал по ее просьбе.

Встретила она меня очень радушно, сказала: «Я тебя сейчас яблошницей угощу». Что это такое -- спросить не успел. Отказаться -- тоже. Но про себя подумал: напиток какой-нибудь.

Бабушка, как убежала за огромную русскую печку, так там и пробыла с полчаса. Через некоторое время, слышу, появился запах свежеиспеченного хлеба. Делаю поправку в размышлениях: все же не напиток… Наверное, пирог какой-то с яблочной начинкой. Правда, такое кушанье абсолютно не характерно для ангарцев. Не климат здесь для яблок. В ходу другие составляющие: молотая черемуха, рыба, грибы, черника или брусника…

А бабушка из-за печки комментарий выдает: «Вовремя ты поспел. Тесто перед твоим приходом заворотенела. Так что яблошницу со свежим караваем отведашь… А может тебе ишо и верещагу сделать?»

Я уже раз десять «спасибо» сказал, а сам до сих пор не понимаю, что есть буду. Да и на самолет опоздать боюсь. Говорю об этом бабушке.

А она «успокаивает»:

-- Не будет его седни. Морок, вишь, какой! Да и поползун начинается.

Я не выдерживаю и спрашиваю о непонятном «мороке». Она, смущаясь, разьясняет:

-- По-нашему это -- тучи. Поползун -- поземка.

Вскоре на столе появляется «яблошница» с «верещагой». Толченая картошка с яичницей. Спрашиваю: почему такие названия странные? Определенный ответ получаю только насчет глазуньи: «А ты что не слыхал, как она верещит, когда жаришь?!»

По поводу «яблошницы» догадка у меня появилась. Но как-то не верилось, что в ангарском названии картофельного пюре, оставил свой след предрассудок трехвековой давности. Но через несколько лет повстречался со староверами-ангарцами. Оказывается, у них до сих пор этот овощ в памяти сохранился, как «чертово» или «земляное яблоко». Но при этом, староверы зная, что «картуфель» привез в Россию ненавистный им «антихрист Петр Первый», «дьявольскую картошку» со временем стали считать «похвальной едой». Но речь не о ней. А о народном языке. Об ангарском говоре.

Кстати, древние русичи словом «язык» называли сразу и народ, и племя, и землю, и «то, что прежде ума глаголет». Так что в языке нашем всю суть народную можно рассмотреть. Универсальное средство. Как говорят на Ангаре: настоящий пригодник -- ключик для открывания любых замков.

«Безвестным народом» назвал своих земляков-ангарцев писатель Валентин Распутин. Знаете почему? Потому что официально такого этноса нет. А говор -- есть. Причем ученые его называют уникальным. Принесли его с собой сибирские первопроходцы и переселенцы из Европейской России. Но там, где взяли, -- почти ничего уже не осталось. А в сибирской глухомани старорусское наречие живо до сих пор.

Это сегодня Кежемский район находится на географической обочине, а раньше стоял на главной дороге. По Ангаре прошли почти все экспедиции землепроходцев. Вверх по реке тащили груженые лодки-илимки. Вниз, через пороги, лоцманы проводили для Московии караваны с пушниной, кедровым орехом, костью мамонта и диковинным чаем из Китая.

В одном месте мне даже показали старую бурлацкую тропку. Натоптали почти за четыре столетия. Даже в середине прошлого века, изредка, но еще использовался такой способ доставки грузов. И, именно из-за него, все старые деревни отстояли одна от другой по одной мерке. По времени дневного таска -- волока. Правда, Ангара не Волга, и здесь тех, кто на бечеве тянул лодки, называли лямочниками. А вовсе не бурлаками.

В начале девятнадцатого века ходовая дорога Сибири -- Ангара -- была предана забвению. Весь грузопоток пошел по построенному на юге Сибирскому тракту, а затем и Транссибу. Но обосновавшиеся в Приангарье люди -- остались. Примечательно, что они не познали ни феодального гнета, ни крепостного права. Их даже в рекруты не брали. Боялись, что ссылаемые сюда «политические» вконец испортили вольный народ.

Не зря опасались. В ангарцах до сих пор сохраняется чувство ревностного достоинства и… лихого бунтарства. С этим мне пришлось столкнуться на Ангаре еще в брежневско-коммунистические времена.

Однажды прилетел вечером в старинную Кежму. Спустился от аэропорта к реке. Спрашиваю, стоящую на угоре бабушку, в плюшевом пальтишке:

-- Где здесь у Вас райком или райисполком?

Та, взмахнув клюкой, резко ответила:

-- Опоздал. Все шаткомы уже закрыты!

-- Какие шаткомы?!

-- Которы штаны просиживают целыми днями!

Так я узнал, что всевозможные советские исполкомы, парткомы, профкомы, райкомы, здесь открыто именовали «шаткомами». Слово одно, но с каким смыслом! Все в себя вобрало: и обычную шаткость, и дурную силушку медведя-шатуна. Наверное, Владимир Даль обрадовался бы такому народному обогащению русского языка. Он и сам был не прочь придумывать новые словечки. Кстати, его словарь был первым и последним в истории России собранием живого великорусского языка. Все остальные наши национальные словари служили не истине, а власти. Ученые пытались загнать язык в идеологическо-нормативное стойло. Слова подобные «шаткому» -- не признавались.