Многое из того, что мы сегодня знаем о Пушкине, не знал о себе даже он сам

Эпизод страсти

Вслед за Маяковским мне уже не раз хотелось воскликнуть: «Бойтесь пушкинистов». А как их не бояться?! У меня уже есть несколько таких знакомых, которые одержимы страстью представлять в благостном свете всё, что связано с Пушкиным.

От сопричастности с гением они постепенно бронзовеют и покрываются величавой патиной. Я их про себя так и называю: пушкиноведы-бронзоведы. Тот, что с докторской степенью, на полном серьёзе убеждает меня в патриотическом значении давней традиции молодожёнов. Они приезжают на могилу Анны Керн недалеко от Торжка. Для чего они туда едут? Для того чтобы поклясться в любви и верности, какая была, по их представлению, между Пушкиным и его «мимолётным виденьем». И со стороны это всё выглядит возвышенно и романтично. Но…

Местоположение могилы Керн было очень быстро забыто ещё современниками и нынешнее надгробие установили на пустом месте, специально для приезжающих воздыхателей. И «мой» пушкиновед ведь прекрасно осведомлён не только об этом, но и о другом очень важном. О том, что молоденький Пушкин флиртовал и преподносил текст стихотворения «Я помню чудное мгновенье…» замужней женщине с двумя детьми. Потом он же матерно её охарактеризует, да ещё и назовёт «вавилонской блудницей». А после его смерти она будет продавать пушкинские письма по пять рублей за штуку. Так в какой же любви и верности сегодня клянутся, приезжающие молодожёны? Чего они себе желают?  

И ведь не случайно профессиональный историк Павел Щёголев назвал этот эпизод страсти в жизни Пушкина не более чем «припадком влюблённости».

Когда моему бронзоведу я показал, сделанные мной фотокопии пушкинских писем об Анне Керн, он был уверен, что это подделки, потому что, по его уверению: «в святая святых допускают только своих». И прозвучало это так, будто с этой правдой разрешают соприкоснуться только тем, кто уведомлён о её неразглашении. Но я на самом деле читал эти письма без купюр. И мне сразу стало понятно, что ни один мужик, если он действительно любит или любил, никогда не будет так уничижительно писать о любимой женщине стороннему человеку.

К рукописям Пушкина я тогда пробивался, исходя из совершенно другой истории. Дважды писал бумаги на имя руководителя «пушкинской обители». А когда там поняли, что я «сибирский провинциал», тут же стали требовать подтверждения наличия научного статуса и справки о необходимости моего интереса в рамках служебных обязанностей. Почему-то они напрочь не хотели видеть в любителе коллегу-исследователя. А мне-то требовалось совсем немногое: посмотреть, что скрывалось за цензурными многоточиями, которые заменяли оригинальный текст Пушкина. Как-то очень трудно пришлось человеку из народа прорываться к народному достоянию.

Сейф в рукописном отделе был огромный. С массивной дверью. И из него мне бережно достали письма, исписанные почерком гения. И я впервые стал всё читать в изначальном пушкинском порождении. И тут же увидел, что передо мной были… качественные копии. Выходило, что даже к ним не существовало свободного доступа. И кто бы из пушкиноведов дал мне ответ: в чём причина такого боязливого отношения к рукописному Пушкину, если он действительно — «наше всё»?

С ордером на арест

Доступ к пушкинским архивам мне потребовался несколько лет назад не ради праздного любопытства. Простому провинциальному исследователю, не отягощённому догмами восприятия, тоже может открываться непознанное.  Более того, отыскались неизвестные знакомцы Пушкина. Каждый со своим ликом и реальной генетической памятью. И тот, кто изначально сохранил этих странных свидетелей, фактически и спас для России нашего гения. Кстати, произошло это ровно 200 лет назад. Но об этом человеке обычно не вспоминают.

Обронив однажды его фамилию в разговоре с одним декабристоведом, в ответ тут же услышал: «Отъявленная сволочь». Известный историк пушкинского периода Натан Эйдельман, в отличие от многих других, не стал скрывать его существование, но только при непременной характеристике, как «бесхарактерной жертвы», доносчика и предателя. Но при этом он как-то странно умолчал, что Василий Жуковский, которого он воспринимал с уважением, именно этого человека называл другом и братом. А уж самого Жуковского сам Александр Пушкин с гордостью величал верным товарищем и учителем. Да и с другими его знакомыми — Вяземским и Карамзиным — этот человек знался и был приглашаем в их круг. Что-то здесь явно не сходилось одно с другим.

А ещё более поразительным было следующее. В 1826 году он был вызван в Петербург из херсонской глубинки. Император без огласки наградил его орденом Святой Анны второй степени. Да не просто орденом, а с бриллиантами, которым редко кого награждали. Только, если за очень особенные заслуги. Дополнительно ему была выписана премия в сумме трёх тысяч рублей. И ещё он был зачислен в Коллегию иностранных дел чиновником особых поручений с годовым жалованьем 5000 рублей.

Кстати, уволенный из этого же ведомства прежним государем Александр Пушкин, был наделён в семь раз меньшим окладом.

Удивительным было и специальное поручение от императора, данное этому новому чиновнику, фамилия которого для всех остальных теперь была скрыта под наименованием «особый агент». С ним, для выполнения задания отправлялся   фельдъегерь. Да не простой, а высокопоставленный — Василий Блинков, который несколько раз проявил личное мужество во время сражений с французами. Он непосредственно находился при государе и был отмечен «в благонадёжном поведении и усердии».

И именно ему был выдан на руки «открытый лист» — ордер на арест. В этом ничего необычного не было. Доставка важных донесений и конвоирование особо опасных государственных преступников — являлось его службой. Но на этот раз графа с фамилией арестанта оказалась незаполненной. В предписании, которое было обязательно к исполнению всем без исключения «военным начальникам, так и гражданским чиновникам» указывалось: «Предъявитель сего фельдъегерь Блинков отправлен по высочайшему повелению Государя Императора для взятия и доставления по назначению, в случае надобности при опечатании и забрании бумаг, одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем имеет объявить при самом его арестовании».

Имя этого лица должен был ему назвать «особый агент». Но, когда они прибыли на Псковщину, произошло странное. Агент стал представляться всем путешествующим ботаником и на самом деле начал собирать по окрестностям всякие травки и цветочки. Да ещё и беседовал чуть ли не с каждым встречным.

А чтобы не пугать фельдъегерем обывателей, он оставил Блинкова в Бежаницах, а сам укатил дальше. В те места, где отбывал ссылку «опальный поэт». Не трудно догадаться, что им был Пушкин. А «особого агента» звали Александр Карлович Бошняк, который недавно, получив в наследство усадьбу на Херсонщине, перебрался в южный край и стал малоземельным помещиком.

Неблагонадёжный

Когда рассказывается о гениальности Александра Пушкина и многообразии его личности, почти никогда не упоминается одно существенное обстоятельство. Многое о нём мы узнали из секретных архивов тайной полиции. И эти сведения никогда не предназначались для обнародования простым смертным. Причём, они стали известны только век спустя после его кончины. И кое-что из того важного, что мы знаем о нём сейчас, не знал о себе даже Пушкин. И в этом тоже заключается — «наше всё». И даже больше. 

Причём вмешательство в его личную жизнь тоже проявилось своей уникальностью. Оно началось ещё до его совершеннолетия. Умел он с ранних лет привлечь внимание власти не только своей необузданностью нрава, но и талантливой строптивостью вольномыслия.    

Но мы бы никогда не узнали об очень и очень многом, если бы сначала не приоткрыла дверцы к секретным архивам революция 1905 года. А затем не распахнул всё настежь Октябрьский переворот большевиков. И как ни странно, но сразу же произошло то, чего совсем не ожидали. Первоочередное ознакомление со следственными делами декабристов вовсе не позолотило их образы. От чтения этих документов, как вспоминал уже упомянутый историк Павел Щёголев, появилось «горькое разочарование... Привлечённые к следствию заговорщики, от прапорщика до генерала, — не проявили никакой стойкости …и раскаивались, раскаивались без конца».

Пушкин же, наоборот, стал открываться исследователям совершенно неизведанными, часто уважительными сторонами. И чем дальше знакомились с собранными о нём документами, тем всё больше и больше возрастало их удивление. Получалось, что самодержавие всё время, следившее за Пушкиным по причине его неблагонадёжности, выследило в нём в итоге самого надёжного русского ЧЕЛОВЕКА.

Гений под надзором

Сосланному в 1824 году в Михайловское Пушкину, было запрещено куда–либо выезжать без разрешения свыше. Исключением являлись только соседние деревни. Но знакомых в них у него почти не было. Хорошо известны только два адреса, где он бывал довольно часто. Тригорское, в котором обитало семейство Осиповых-Вульф и Святогорский монастырь, в церковь которого он приходил почти каждое воскресенье.

Для выявления какой-либо крамольности всю почту Пушкина скрытно читал специальный почтмейстер. О всём подозрительном докладывалось в Петербург. Однако спущенный сверху циркуляр требовал полного надзора за ссыльным. А для этого были нужны осведомители, непосредственно с ним общающиеся. То, что духовный надзор был поручен игумену местного монастыря Ионе, Пушкин догадался быстро и вовсе не тяготился с ним такими отношениями. Более того, они доброжелательно встречались, беседовали и попивали вместе наливку.

Впоследствии его личный кучер Пётр рассказал, что Александр Сергеевич подозревал в доносительстве двух приходивших к нему помещиков.

Иногда бывал у него и сосед Иван Рокотов, живший возле самого тракта. Причём во время тригорских отдохновений, их обоих, по утверждению Пушкина, пыталась «пленить» своими чарами Анна Керн. То есть они являлись в этом своеобразными соперниками.

Однако какие бы ни были причины, но к Рокотову Пушкин относился с явным пренебрежением. Называл его «молодым растяпой», в письмах величал «юным вертопрахом» и «ветреным юношей», хотя тот был старше его на несколько лет. Писал в Тригорское, что лучше бы тот к нему не приезжал.

И вот, что досадно. Пушкин так и не узнал о своём соседе очень важное. Когда уездный предводитель дворянства Алексей Пещуров уведомил Ивана Рокотова о том, что ему доверен «надзор над опальным поэтом», тот подумал и отказался.

Для объяснения ему важности государственного поручения, подключили даже министра иностранных дел Карла Нессельроде, под началом которого Рокотов недавно служил. Бесполезно. Как ни старались — не уговорили.

Только всё равно нашли того, кто согласился. И был этот человек «из числа самых честнейших людей» здешнего уезда. Вот его и убедили стать осведомителем.

Этим человеком оказался Сергей Львович Пушкин. Отец.

Очень быстро, испугавшись вольномыслия сына, он, для его же вразумления, открылся ему о своей обязанности доносительства. Но из этого получился семейный скандал с бурным и громким выяснением отношений.

Мать с отцом, после случившегося, сразу же уехали из  Михайловского. А вслед за ними его покинули и сестра с братом.

Одиночество сильно тяготило его. А ещё и ощущение брошенности. Многие прежние петербургские друзья и знакомые забыли о его существовании. Ему редко писали  письма. Боялись даже рядом проехать, чтобы власть ненароком не заподозрила в симпатиях к опальному поэту. Однажды он написал, как выкрикнул: «Бешенство скуки пожирает моё глупое существование».

Пушкин вовсю рвался на свободу. Вход пошла и придумка о серьёзности мнимой болезни, для лечения которой он просил Александра I выпустить его в столицу или за границу. Тот проявил милосердие и разрешил сделать операцию на ноге… в Пскове. Пушкин был разъярён: «Неожиданная милость его величества тронула меня несказанно… Я справлялся о псковских операторах; мне указали там на некоторого Всеволожского, очень искусного по ветеринарной части…». Это из июльского письма Жуковскому. Тут же негодующе сообщает тригорской соседке Прасковье Осиповой: «Друзья мои так обо мне хлопочут, что в конце концов меня посадят в Шлиссельбургскую крепость…» Через три дня он отправляет письмо брату Льву: «…мне нужны деньги или удавиться».

Осенью — слякоть, дожди. Непроезжие дороги. Но, даже когда и подморозило, его гостями так и не стали те, кто обещался приехать. И пушкинские дворовые постепенно перестали чистить от снега подъезды к усадьбе. Барин их не возражал: зачем нужна дорога, если по ней всё рано никто не ездит? И вдруг! В один из студёных январских дней у крыльца заскрипели полозья. Раздалось ржанье лошадей. И из повозки с радостным криком выскочил его лицейский друг Иван Пущин. Он с трудом пробрался к нему через огромнейшие сугробы. Именно после того неожиданного визита и родились знаменитые пушкинские строки:

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединённый,

Печальным снегом занесённый,

Твой колокольчик огласил.

Больше этого друга Пушкин уже никогда не увидит. В том же году Ивана Пущина арестуют за участие в декабрьском восстании. Приговорят к смертной казни. Но затем её заменят пожизненной каторгой.

На всякий случай губернскую власть в Пскове уведомили: если ссыльный Пушкин приедет на операцию, необходимо обеспечить за ним строгий надзор и обязательно отследить все его разговоры.

Изветы на крамолу

Если бы было правдой, что икота мучает тех, кого усердно вспоминают, то Пушкин бы умер не от смертельной раны на дуэли.

Во время следствия над декабристами его «вольнолюбивые стихи» упоминались каждодневно в течение нескольких недель. О них всё время расспрашивали следователи. Они назывались в числе причин побудивших к возмущению. Декабрист Пыхачёв, из-за того, что в своём кругу постоянно слышал о неведомом ему Пушкине, уверенно причислил его к «членам преступного предприятия».

Но сам Пушкин об этом ничего не знал. И, когда прекратились упоминания об арестах декабристов, он посчитал, что беда обошла его стороной и настала пора позаботиться о собственном освобождении. Для этого он был готов пойти на примирение с властью, о чём и написал Жуковскому в самом конце января 1826 года, уверяя, что больше не будет «противоречить общепринятому порядку».

Жуковский в ответном письме осадил его надежды и посоветовал пока не напоминать о себе: «Ты ни в чём не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством». Однако, Жуковский, вхожий в круг царского семейства, совершенно не догадывался о другой опасности. О ней было известно только высшему руководству тайной полиции. 

В феврале литератор Степан Висковатов, по совместительству тайный агент Особой канцелярии, отправил её директору фон Фоку важное донесение. Ссылаясь на «достойных вероятия особ», он сообщал о том, что в Псковской губернии, откуда был сам родом, «известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин» «ныне при буйном и развратном поведении открыто проповедует безбожие и неповиновение властям и, по получении горестнейшего для всей России известия о кончине Государя Императора Александра Павловича, Пушкин, изрыгнул следующие адские слова: „Наконец не стало Тирана, да и оставший род его не долго в живых останется!!”»

При подтверждении вышеприведённого, Пушкину грозила вечная каторга. А Висковатов, видимо, желая усилить степень опасности, исходившей от сосланного поэта, в конце предупреждающе добавил: «Мысли и дух Пушкина бессмертны: его не станет в сём мире, но дух, им поселённый, навсегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие».

Висковатов не был знаком с Пушкиным. Хотя и начинал, как стихотворец. Затем писал слабые пьесы. И с трудом сводил концы с концами. Решил подзаработать на доносительстве. Поклёпы писал за деньги. Его тайное «творчество» сохранилось в бумагах секретного архива. Там же — другие «изветы на крамолу». По свидетельству дореволюционного царского биографа Николая Шильдера их было множество и «большинство отличалось фантастичностью и жаждою злобы к ближнему, прикрытою якобы желанием принести свою лепту… на алтарь отечества»

Архивные документы поведали также примеры обширных действий под видом обеспечения государственной безопасности. Но на самом деле тайная полиция иногда использовалась просто-напросто, как инструмент в личных амбициях власть имущих. В данном случае — Николая Первого, который не чурался подобного контроля, исходя из присущего ему безграничного своеволия. Известное выражение о том, что «джентльмены чужих писем не читают», хотя и появилось значительно позже, но для него оно бы было не более чем фигурой речи.

Пушкин обрадовался, когда Пётр Плетнёв, с которым они дружили, не отказался «принять на себя посреднические хлопоты по изданию его сочинений». Печатать опального поэта официально не запретили. И таким образом Плетнёв стал, по сути, единственным надёжным человеком, который не забывал отправлять из Петербурга редкие гонорары в Михайловское, а иногда и просимые вещи. И он же очень часто писал другу письма. Но весной 1826 года эта переписка неожиданно оборвалась. Как и отправка денег. А для Пушкина гонорары являлись фактически единственным источником дохода. И только почти век спустя литературоведам открылась причина неожиданной плетнёвской немоты.

В секретной Записке № 38 от 9 апреля 1826 года было доведено до сведения генерал-губернатора Петербурга Павла Голенищева-Кутузова о том, что кадетский преподаватель Плетнёв переписывается с «находящимся под гневом властей сочинителем». Причём, ни в чём другом он не обвинялся, только в самом факте использования почты для общения. Однако, за такую незапрещённую вольность, главу столицы обязали лично явиться и отчитаться перед начальником Главного штаба Иваном Дибичем.

Спешно собрали сведения о преподавателе Плетнёве. Но ничего злодейского в его действиях не нашли. В донесениях он представал человеком поведения «примерного, жизни тихой и уединённой; характера скромного и даже более робкого». Но Николая Первого такой результат не устроил. И последовали строгие меры.

Лично генерал-майору Арсеньеву было предписано «иметь за г. Плетнёвым секретное и неослабное наблюдение». Преподавателя вызвали к Голенищеву-Кутузову и за занятие пушкинскими делами ему был «сделан выговор». Наверх доложили: Плетнёв «совершенно прекратил всякую с А. С. Пушкиным переписку». Николая Первого уведомили о выполнении его пожелания.

Примечательно, что исполнительному поднадзорному Петру Плетнёву, уже через полтора года доверили стать учителем литературы маленького мальчика Саши. Того самого, которому будет суждено стать следующим императором России — Александром II. Тогдашняя власть умела благодарить за оказанные ей услуги. Особенно, когда литература по своему воздействию на публику стала обретать первейшее значение.

Пушкин не догадывался, что в 1826 году у него на самом верху  появились невероятно требовательные читатели, которые вперёд других хотели знать над чем он работает, и какие рукописи могут быть предложены им к изданию. Жандармский полковник Иван Бибиков спешно информировал начальство: «Я слежу за сочинителем П., насколько это возможно… Он только что написал трагедию «Борис Годунов», которую мне обещали прочесть и в которой, как уверяют, нет ничего либерального...»

Удивительно пристальное внимание к литературе. И это при том, что на всю Россию тогда было чуть больше сотни книжных магазинчиков и несколько литературных журналов с мизерными тиражами.

Продолжение ЗДЕСЬ