С знаменитым писателем Виктором Астафьевым зашёл разговор о войне. И я, прочитав предыдущей ночью, опубликованное письмо писателя-фронтовика Евгения Носова, который возмущался матерщиной в его романе «Прокляты и убиты», спрошу:
— Виктор Петрович, а были те, которые на фронте никогда не матерились?
— Были… Один лейтенантик был. Молоденький. Когда его прислали, солдаты всё время его подначивали: «Ну, заругайся, не будь бабой!» А он так и не заругался. А потом, после войны, когда мы встретились с друзьями-фронтовиками, только тогда дошло, что был он настоящим мужиком...
— А среди солдат?
— Не было. Все тогда ругались. Так легче было выжить. Мы же матом как бы защищались от смерти и от всего того мракобесия, что там происходило. И высшее начальство, тоже вовсю материлось. Но был один исключительный человек. Командир нашего дивизиона Митрофан Иванович Воробьёв. Никогда не было такого, чтобы он заругался матом, даже когда его тяжело ранило, и мы тащили его в полевой госпиталь…
В завещании, которое Астафьев напишет родным, он перечислит тех фронтовиков, с которыми дружил и вспоминал добром. Среди них — майор Митрофан Воробьёв. «На моём боевом пути, напишет он — это был самый путный командир, который никогда не лаялся, не объедал нас, не похабничал, в беде не бросал (и мы его в беде не бросили), словом, такой командир, каких тучи бродит по нашим книгам и по экрану, а вот в жизни моей встретился всего один» .
Появившийся в романе ещё с «Чёртовой ямы» майор Александр Зарубин, как раз и был почти полностью «списан» с реального Митрофана Воробьёва. И тоже, как и в жизни, тот обходился без мата. Зато остальные…
О бранной лексике, которая пронзала содержание романа, как зловредный проволочник картошку, уже упомянутый его друг Евгений Носов написал ему ещё по прочтении рукописи предупреждающее: «…сквернит слух не твой герой, а сам автор. Тем самым ты унижаешь прежде всего самого себя… Разве матерщина — правда жизни?»
Астафьев тогда не согласился с таким упрёком.
За несколько месяцев до кончины Астафьев опубликовал свои последние затеси. В одной из них он рассказал, как в его деревенский огородик, где выращивал разные лесные цветы, пришла подмогнуть родная тётка-матерщинница. Уж она-то как не силилась, а не могла понять его странной блажи. За что и высказывала ему своё недовольство: «На какого лешего цветочки эти посадил? На них же ничё не растёт. Всяку бесполезну траву тащит и тащит под окна». «Взялась полоть в огороде, — пишет о тётке Астафьев, — и ну по-чёрному бранить медуницу с календулой. Я — доблестный хозяин — к тётке подсоединился и раз-другой облаял свободные неприхотливые растения.
Приезжаю следующей весной — в огороде у меня пусто и голо…
Лишь поздней порой где-то в борозде, под забором увидел я униженно прячущуюся, сморщенно синеющую медуничку. Встал я на колени, разгрёб мусор и старую траву вокруг цветка, взрыхлил пальцами землю и попросил у растения прощение за бранные слова.
Медуничка имела милостивую душу, простила хозяина-богохульника и растёт ныне по всему огороду, невестится каждую весну широко и привольно… Вот тут и гляди вокруг, думай, прежде чем худое слово уронить на землю, прежде чем оскорбить Богом тебе подаренное растение и благодать всякую».
Эту затесь он назвал «Худого слова и растение боится».
А в 2019 году известный кинооператор-постановщик Анатолий Заболоцкий (тот, что снимал фильмы Шукшина), приехав в Сибирь, рассказал о последней встрече с уже тяжелобольным Виктором Астафьевым. Тот поделился с ним своими размышлениями о романе «Прокляты и убиты». Лёжа в больнице, он понял, как его надо переделать и решил, что мат в тексте нужно убрать совсем. Но этот замысел так и остался невоплощённым из-за кончины Астафьева.
