Читатели "Учительской газеты" эту статью прочитают значительно позднее, а на Сибирике -- уже сейчас.
Писатель Виктор Астафьев был признан классиком ещё при жизни. Когда-то литературный талант нерадивого ученика Вити, трижды остававшегося на второй год в пятом классе, впервые рассмотрел его учитель Игнатий Рождественский. Та похвала за школьное сочинение вызвала у мальчишки желание учиться. А само сочинение стало прообразом будущего известного рассказа «Васюткино озеро». С этого и началось становление знаменитого литератора. О некоторых важных моментах его жизни рассказывает автор новой книги в серии ЖЗЛ «Астафьев. Праведник из Овсянки» Олег Нехаев, лично общавшийся с писателем.
Последний народный
Совсем недавно я работал почти месяц в знаменитом писательском городке Переделкино. Знаете, что ошарашило больше всего? Появившиеся там шестиметровой высоты заборы, шлагбаумы и охрана у дворцов новых знаменитостей. В реальной жизни к ним теперь не подступишься. Их близость к народу можно почувствовать только виртуально, через экраны телевизоров и компьютерных мониторов.
Многие сегодня удивляются, когда видят типовую пятиэтажку в Красноярске, в которой жил Астафьев, лауреат пяти Государственных премий. Так же воспринимается и его маленький домик в Овсянке, огороженный штакетником. Во дворе у него не было даже собаки. И уж тем более не было никакой охраны. А ведь люди постоянно приезжали к нему за советом, обращались за защитой и помощью со всей страны. Иногда заявлялись и недоброжелатели. Приходили заниматели денег и желающие с ним выпить. Можно было с улицы заглядывать в окна его домика и наблюдать за тем как он работает. Ставни не закрывались.
Он был удивительно открыт миру. Отвечал почти на все письма читателей. Таковых, только документально зафиксированных в его переписках, больше трёх тысяч. И ещё он редко отказывал журналистам в интервью, кино и фотосъёмке. Библиотекари в Овсянке подсчитали, что только за последние красноярские годы было опубликовано более трехсот его бесед в средствах массовой информации.
Но однажды его упрекнули даже и в такой открытости. Газета «Правда» написала, что он совсем оторвался от народа. Астафьев горько смеялся над этим: «Утром, встаю, из-за гор солнце выкатывается, петухи орут… Односельчане ковыляют угрюмые c похмелья — тоже часть пейзажа. Печку топлю, мусор выношу, дрова затаскиваю и отрабатываю за утро «кусок», который мне предстоит написать… Приходят два рыла, ломают ограду: «Людям картошку негде садить, а он тут цветочки развёл». Куда я денусь от этого… Может и хотел бы оторваться, да как тут оторвёшься…»
Он действительно стал во всех смыслах народным писателем. Единственным из провинциальных, к кому домой приезжали президенты страны. И, наверное, это был у нас такой последний русский литератор.
О войне
Наверное, я никогда не пойму этого… Но именно не воевавшие, как раз вперёд всего и доказывают с криком, с негодованием, с оскорблениями, что писатель Виктор Астафьев исказил правду о войне. Очернил армию. Принизил народный подвиг. Мол, не было на фронте тех ужасов, о которых он написал…
А двадцатилетнего паренька, рядового Астафьева, после госпиталя, в 1944 году, не комиссовали, а вновь отправили воевать. С бандеровцами на Западной Украине. Дважды контуженного, трижды раненного. Видящего одним глазом. С плохо действующей рукой. С простреленным лёгким. Инвалида второй группы.
Домой его не отправили, потому что к этому времени уже всех дееспособных мужиков в стране позабирали. Новых брать на фронт было не откуда. И отсюда приходит ещё одно понимание: после войны прежде всего женщины тащили на себе всю страну. Мы этого до сих пор не осознали в полной мере. А Астафьев это понял сразу и на встречах очень часто с величайшим уважением говорил о наших женщинах.
Его правда о войне, которую он якобы исказил, всегда была при нём. В изувеченной душе, в шрамах на теле, и в памяти. И сверхдостаточно только одного этого, чтобы он был вправе говорить во всеуслышанье о том, что он пережил. Но тем не менее говорить ему об этом долго не давали: «Напишешь — не проходит в печать: всем нужна война красивая и героическая, а та, на которой мы были… — такая война никому не нужна, а врать о войне я не могу… Тот, кто врёт о войне прошлой, приближает войну будущую. Надо постоянно напоминать о ней людям, чтобы не забывали. Носом, как котят слепых тыкать в нагаженное место, в кровь, в гной, в слёзы, иначе ничего от нашего брата не добьёшься. Память у россиян так коротка, сознанье так куце, что они снова готовы бороться с врагами, прежде всего с внутренними».
Свою главную книгу «Прокляты и убиты» он написал только тогда, когда отменили советскую цензуру.
После моего выступления нынешней весной в Красноярске, где проходило представление книги «Астафьев. Праведник из Овсянки», ко мне подошли два молодых худощавых парня. Оказалось, что они воевали на СВО. В Сибири находились в отпуске по ранению. Но об этом я узнаю позднее. А сходу, они начали говорить резко и грубовато о другом: «Вы вот этим скажите… Ну тем, кто Астафьеву не верит. Мы на Донбассе каждый день видим его правду. Каждый! Пусть те балаболы приедут к нам, и мы им всё очень доходчиво объясним, и покажем. Да ещё и носом ткнём в эту правду. Пусть навсегда запомнят какой на самом деле запах дерьма, страха и смерти у настоящей войны, а не той, где в их головах кричат «ура». Если вы думаете, что после всего увиденного, нам хочется воевать… Н-е-е-т! Поверьте, хочется одного: победить и скорее всё это забыть».
Именно в те дни как раз и отмечали юбилей со дня рождения Астафьева и в интернете против него вовсю сражались некоторые диванные эксперты. Воюющий на Донбассе поэт, писатель Дмитрий Филиппов, не сдержался и написал в соцсеть прямо с передовой, как раз тем, которые не ведают, что говорят: «…Конечно, вы вспоминали его роман "Прокляты и убиты". И ругались на него. Знаете, друзья. Я вдруг подумал на секунду, что если я напишу всю правду об этой войне (ту правду, которую я видел глазами солдата), то меня можно будет клеймить также, как Астафьева. Я, конечно, не подберу такие же слова, да и время другое, и средства поражения другие, и война другая. А люди — те же. И ведут они себя на войне точно так же. Поэтому — не трогайте Астафьева. Не трогайте классика. Пройдите ад боев, а потом расчехляйте свои высокие мысли, что правильно на войне, а что неправильно».
Дмитрия Филиппова, кстати, наградили, так же, как когда-то и Астафьева, медалью «За отвагу». И оба они ушли воевать добровольцами. То есть, и тот, и другой — оказались настоящими мужиками, умеющими отвечать за свои слова поступками, а не пустопорожней болтовнёй.
Лекарство для жизни
Когда заходил к нему в больничную палату, где он лежал с забарахлившим сердцем, увидел под окном сложенные стопки книг, над которыми громоздились разнообразные пакеты. И письма. Видно было, что на некоторые из них он писал ответы. Уже перед уходом, я набрался смелости и возражающе сказал:
— Помнится, вы совсем недавно говорили, что не можете никак дописать новую повесть. Может всё же ваша книга сейчас важнее, чем… Думаю, что ваши читатели меня бы поддержали…
— Так это тоже мои читатели, — и он указал рукой на подоконную очередь. — А письма приходят такие, что грех на них не ответить. Люди в них душой открываются…
Возможно, как раз одним из таких писем и было нижеследующее. По крайней мере, жена Мария Семёновна отложила его в особую папку, куда складывалась наиболее ценная корреспонденция:
«Милый Виктор Петрович, здравствуйте!
Пишет Вам вятский мужик. Живу я в маленьком посёлке Красная Поляна, на берегу реки Вятка. Работаю на деревообрабатывающем комбинате. В бригаде у меня есть друг по имени Иван, мы с ним оба любим читать. И вот как-то он дал мне журнал “Роман-газета”, а там роман “Прокляты и убиты” — с этого всё и началось. Я и до этого слыхал: “Астафьев... Астафьев”, но ничего из его книг не попадало.
Роман мне понравился. Захотелось ещё. Поспрашивал у знакомых и, ничего не найдя, пошёл в библиотеку; на счастье моё, откопал две книги, старые, изорванные, засаленные. Припёр их домой и стал читать. Это были повести и рассказы. И вдруг — о Господи! Милостивый Ты мой! — этот “Последний поклон”... Меня с первых же строк затянуло. Не знаю, возможно, я просто дурак, только, читая, вскоре захрюкал, начал вскрикивать, как ущипнутый, и вскоре заорал. Баба глаза выпучила.
Виктор Петрович! Я такой человек, всю жизнь я ищу и жду такую книгу, чтобы она была написана для меня, жду такую песню, чтобы она была только для меня, такие стихи, чтобы глаза выворотились на лоб. Читал детство Горького, Толстого, Аксакова, уж как они написаны, куда бы лучше, но всё как-то вроде бы не то. Дурак, дурак, а всё же я счастливый. Нашёлся наконец человек, который позаботился именно обо мне, написал “Последний поклон”.
Я всё хотел как-то выразить свою любовь к бабушке, с которой прошло моё детство (так она и осталась мне самым дорогим человеком, хотя была и теперь есть родная мать), мы жили с ней вдвоём. И любовь эту я хотел выразить как-то особо, потому что там у меня к ней такое лежит, его, чувство это, могла бы выразить только музыка.
Вы сказали за меня всё. Я читал и не то что зверел, меня будто кто шлёпал по щекам, хватал за ухо, и вёл, вёл по родимым местам, и тыкал носом в малинник за деревней, в ключи наши медовые, в земляничные поляны и моё солнышко, которое будило меня сквозь щели в сенях. Дерюговая постель на полу в сенях, она и теперь в глазах. Да разве расскажешь всё и разве передашь?
Вы, Виктор Петрович, не только моё самое заветное, в Вас я встретил лекарство, которое всю жизнь искал.
Описывая детство своё, слова Вам сам Господь Бог подавал. Уж я вроде как люблю природу, как она на меня действует пронзённо, вроде и мысли есть, а нет, не дал Бог. Один раз вдохновился и хотел что-то написать, вроде воспоминаний, и залез в такой бурелом, в такую темень, выбирался, употел весь от страха. А после как понесло — будто в телеге по кочкам, захохотал я и бросил это дело.
С низким поклоном, Анатолий. Поклон и супруге Вашей. И жена моя кланяется Вам. 15 декабря 1996 года».
Примечательно, что ставший известным литературоведом Валентин Курбатов, пришёл к этой профессии, исключительно благодаря Астафьеву. Он закончил ВГИК по специальности киноведение. Стал писать рецензии, исходя из своей специальности. Но однажды ему дали почитать астафьевский рассказ «Ясным ли днём». Он читал его ночью и не мог дождаться утра, чтобы выразить окружающим своё восхищение. Курбатов был настолько поражён силой этого текста, что навсегда посвятил себя литературе. И с того времени он дорожил общением с его автором и радовался каждой с ним встрече.
Отвечал честно
Астафьев был очень разносторонним человеком. И таким же противоречивым. И до сих пор многие его восторженно любят и в неменьшей степени некоторые ненавидят. Причиной тому — его гражданская позиция. Умел он и книги писать доходчиво, и говорить с проникновенной прямотой.
Он был лёгок на подъём. И много раз ездил за сотни километров от дома, чтобы встретиться с учащимися какой-нибудь сельской школы. По времени для него это было невероятно расточительным. А те, с кем он встречался, запоминали такие встречи, как важнейшие события в жизни: к нам сам Астафьев приезжал! Хотя некоторые учителя ворчали на него за то, что с детьми он говорил всегда по серьёзному, без сюсюканья. Его однажды спросили с соответствующим подтекстом: «Вы, конечно, в детстве никогда воровали?» И он честно ответил: «Плохо это… Но, когда бродяжничал, чтобы не умереть с голоду, воровал хлеб. Тогда же украл и книгу из библиотеки».
А уж его высказывания по педагогическим темам, были для большинства чиновников, как кость в горле. Его мнение и сегодня не перестало быть актуальным. Впрочем, судите сами… И восхищайтесь или возмущайтесь.
Вот он с благодарностью вспоминает уже упомянутого учителя Игнатия Рождественского: «Более всего он поощрял то, что советская школа со дня своего существования изгоняла из своих зданий и рядов — самостоятельность мышления, чтобы собственный опыт, какой он ни есть, собственные знания давали ответ, чтоб учащийся думал, а не занимался пересказом. Советская школа добилась-таки своего: заела, засушила школу и уроки правильностью, зашоренностью, полным отсутствием собственной мысли. И вот результат: дети не хотят учиться, сопротивляются, как могут, педагогической мудрости, спущенной сверху, из министерств, из областных и краевых методических кабинетов. Теперь в школах рады бы хоть как-то заинтересовать школьников, но сами-то учителя, уже поражены рутиной нашей педагогической науки… Из школы исчез дух творчества — это самая главная и трудно поправимая потеря».
А вот ещё резкое и очень категоричное: «Женщины с их эмоциями заполонили школу. Что они с ней сделали? Не почитаем старших, не уважаем младших. Перестали бояться крови. Перестали бояться смерти, не думаем о смерти, а уж о вечности и тем более не думаем. Детей не учим мыслить, не учим красоте, постижению красоты… Какие учителя — такие учащиеся. Ничтожество и порождает ничтожество, и этому конца не видно».
Высшая цель
В пятидесятых годах молодое семейство Астафьевых жило в бедности. Виктор, написавший несколько удачных рассказов, решился приступить к созданию романа. Ему хотелось вырваться из нищеты и расплатиться с долгами с помощью гонорара.
Роман он написал, сполна хлебнув с ним горя, как сам утверждал, из-за своей литературной безалаберности и безграмотности. Написал его, по лекалам социалистического реализма.
В его книге, как и положено, в колхозе появлялся новый человек с правильной идеологией, боровшийся с несправедливостью и неугодными людьми. И в итоге для всех начинало сверкать светлое будущее. Сверкнуло оно и для него: благодаря этой книге его приняли в члены Союза писателей.
Что должно было произойти дальше, если через два с лишним года Виктор Астафьев свой роман «Тают снега» начнёт называть не просто слабым, а «говённым» и «блевотным»? А потом, когда ему предложат переиздание в Москве, примет странное для многих решение. И здесь нужно пояснить, что переиздание в столице означало тогда статусность и очень хорошую оплату. Гонорар равнялся стоимости автомобиля, а то и двух.
Известие о зачисление на двухгодичные Высшие литературные курсы в столице найдёт его на самом краю советского Севера, в заполярной Игарке. Туда он отправился собирать материал для новой книги.
Следует пояснить, что семилетний Витя Астафьев пошёл в первый класс школы, которую обустроили в бывшем доме деда в Овсянке. Он навсегда запомнит, как на берегу Енисея к нему, мальчишке-сироте, подсядет местный уполномоченный и начнёт обзывать его «гадёнышем» и «вражьим отродьем».
Семьи его прадеда, деревенского мельника, и деда, раскулачат и сошлют в Игарку, надуманно обвинив в контрреволюционной деятельности. Главы семейств погибнут и навсегда останутся в вечной мерзлоте. Посадят и его отца. Мать утонет в Енисее, везя мужу передачу в тюрьму. Позднее, и сам Витя окажется в заполярном детдоме.
До тридцати лет, как мне расскажет Астафьев, его впечатления о довоенном периоде были «совсем уж пацанские». Но по пути в Игарку он заедет с Урала к своей родне в Овсянку. В укромных разговорах с односельчанами услышит такие подробности, от которых содрогнётся. Тогда же начнётся постижение им реальных революционных преобразований и масштабной коллективизации на примере родного села. Игарка тоже дополнит багаж познаний новыми фактами из жизни ссыльных.
Осмысление произошедшего очень скоро приведёт к отторжению написанного им романа «Тают снега» и отказу от его переиздания. Согласие означало бы предательство рода. В его "Снегах" люди были как бы без прошлого. А именно из него исходила гибель близких и искорёженность судеб нескольких семей. Тот принципиальный поступок стал ключевым на его пути к жесточайшему отображению правды. Её постижение он считал высшей целью жизни.
Отбыл за всех
…Виктор Астафьев с профессором Красноярского университета Галиной Шлёнской поехали в Канск встречаться с учащимися местного колледжа. Писателя встречали и провожали громом аплодисментов. А дальше визит уже проходил исключительно по астафьевскому сценарию. Он сам детдомовский и когда прослышал, что здесь есть интернат для сирот, заранее настоял на его посещении.
Они вошли в Канский детдом. Не успели раздеться, как к ним подбежал худенький мальчуган совсем небольшого росточка. Откуда он вынырнул, было непонятно. Но он, наверняка, всё заранее обдумал и долго ждал этого момента, узнав о приезде знаменитого писателя.
Мальчишка прильнул к Астафьеву и стал оглядываться, боясь, чтобы его не оттащили. Затем задрал головёнку, и спросил его:
— А ты не мог бы стать моим дедушкой?
Виктор Петрович замер. Будто окаменел. Стоял с широко открытыми глазами и подрагивающими руками.
Мальчишка это молчание воспринял по-своему и торопливо, с волнением, переспросил:
— Ну, если навсегда не можешь… Так хоть на сегодня можно, чтобы ты был моим дедушкой?
Мальчишка, увидев движение в его сторону, крепко обхватил ручонками ногу Астафьева и продолжал неотрывно смотреть на него.
Виктор Петрович наклонился и ласково его погладил.
Галина Шлёнская, рассказывая об этом случае, написала впоследствии: «Сцена эта продолжалась минуту, может, две... Но она была настолько щемящей, что никто не проронил ни слова. Только недавно, встретившись с директором канского детдома, мы смогли заговорить о ней... А тогда Астафьев стоял неподвижно, положив руку на головёнку мальчугана и слегка поводя по его волосам. Я никогда не видела такого выражения на его лице и сейчас описать его не берусь».
…Астафьев взял мальчишку за руку, и они пошли по сиротскому дому.
Мало кто тогда знал, что красноярская семья Астафьевых, каждому из которых было уже за шестьдесят, незадолго до этого приютила у себя совсем маленьких внука и внучку — Виктора и Полину. Им тоже досталась страшная судьба сиротства: от сердечного приступа в Вологде скончалась их молодая мама, дочь Астафьевых — Ирина. Детей она воспитывала без мужа и, после случившегося, в их жизни реально замаячил детдом.
Слово красноярского деда прозвучало решительно: «Ребятишек забираем!» Тогда же он написал: «…мы молили Бога, чтоб он продолжил наши дни ради сирот».
На случай своей смерти оставил наказ близким: «Никому и никогда не отдавать детей в детдома — я там отбыл за всех, натерпелся тоже за всех, и достаточно. Все старайтесь не терять друг друга из вида, приходите на помощь друг другу — жизнь короткая, и в старости засчитывается только добро и добрые дела».
Виктор Петрович и Мария Семёновна приёмных детей вырастить успели.
Новая глубина
В молодости я занимался подводным плаванием. Без акваланга. И когда ныряешь на большую глубину, чтобы достать красивую раковину, то тебя раздавливает толща воды. Боль пронзает уши. А ты всё пытаешься и пытаешься донырнуть, преодолевая сопротивление. Написанная мной книга — это как раз свидетельство того, что я донырнул. До Астафьева. А когда достиг искомого, увидел, что там ещё и дальше открывается новая астафьевская глубина. А за ней — бездна. И я ещё не готов к её постижению и пониманию. Но уверен, что нам ещё не раз придётся заново открывать Астафьева и удивляться его актуальности.
Справка. Олег Нехаев — журналист, литератор. Победитель более тридцати творческих конкурсов. Лауреат премий: за журналистские расследования «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Удостоен высших наград Союза журналистов РФ: «Честь. Достоинство. Профессионализм» и «Золотое перо России». Книга «Астафьев. Праведник из Овсянки» — полуфиналист Национальной премии «Большая книга». Живёт в сибирском Зеленогорске.
