С Астафьевым мне было легко говорить о самом страшном. С ним было легко и молчать. Наверное, потому, что он многократно осмыслил пережитое. И не побоялся потом обо всём написать. Не раз говорил, что «мера  таланта  не  только  мера  мужества,  но  и  мера  правды»^[1].

В 1983 году литературный критик Валентин Курбатов специально приехал из Пскова в Красноярск, чтобы пообщаться с знаменитым писателем по заданию какого-то журнала. Но Виктор Астафьев запланировал на это время поездку на рыбалку. Пришлось критику принимать приглашение и ехать с ним на Амыл, на юг края.

Но добравшись до места, ему ни разу не удалось завести разговор о литературе. Его собеседник безвылазно пропадал на таёжной реке. Валентин Курбатов был в полнейшем разочаровании. Он понял, что эта поездка ничего ему не даст в познании писателя.

Поздно вечером наконец-то появился его собеседник и предложил «ополоснуться». До этого Курбатов знал от его жены, что Астафьев, после ранения, видел только одним глазом. Ни о каких иных последствиях войны писатель ему ничего не рассказывал.

Курбатов стал спускаться на берег Амыла. И неожиданно увидел прямо перед собой раздевшегося Астафьева. Увидел его исполосованное осколками, искромсанное войной тело. Покалеченную руку. И он встал в оцепенении, ошарашенный, и потрясённый его шрамами.

Перед ним предстала страшная, жуткая личностная правда войны. Правда войны только одного человека. Скрытая от чужих глаз, как и покорёженная его, изболевшаяся душа. И таких людей тогда, в советское время, было множество. Множество молчавших миллионов. Молчавших и всё время разговаривающих сами с собой о пережитом. И кричавших об этом ночами.

И всё же в них теплилась надежда, что кто-то, когда-то, всё же заговорит от их имени. Таким человеком и стал Виктор Астафьев, написавший в начале 1990-х годов жесточайший роман «Прокляты и убиты» о самой бесчеловечной и кровопролитной войне в истории человечества. Причём, он наперёд знал какое неприятие вызовет у очень многих его содержание.

Астафьев ещё ранее, будто в виде артподготовки, опубликовал в газете «Правда» большой очерк «Там, в окопах» с размышлением о фронтовых буднях, именно с позиции «окопной правды». И к такому откровению страна готова тогда не была.

Можно долго отвечать на вопрос: почему? Но Владимир Васильевич Погребняк из Ташкента объяснил это в присланном письме в газету «Правда» просто и точно. Его правду не опубликуют, но перешлют писателю, вместе с сотнями других откликов: «Я тоже участник Великой Отечественной и бывал в тех окопах, нюхал порох. Но не об этом речь, вопрос о том, как эту войну показывают на экранах телевизоров. Да не только войну. Прав Астафьев, когда сказал: “Так хочется взять утюг и швырнуть им в телевизор”. Ничего к этому не добавишь…»^[2]

Разве что только ещё одно астафьевское высказывание: «Тот, кто врёт о войне прошлой, приближает войну будущую»^[3].

Самый страшный, самый подлый удар по нему нанесли земляки, когда он этого не ожидал. Незадолго до его кончины, когда Астафьев лежал парализованный, после тяжелейшего инсульта, депутаты Красноярского Заксобрания устроили над ним судилище. Среди них нашлись те, которые, не воевали, но громогласно вразумляли его, как надо воевать. Не написавшие ни одной книги, учили, как правильно нужно писать о патриотизме. И отказали писателю в денежной помощи, о которой он не просил. Лауреату пяти Государственных премий.

Сегодня, четверть века спустя, красноярцами уже вложено в увековечивание памяти Астафьева, под два миллиарда рублей. Музейный комплекс, выставочные залы, огромный Национальный центр, два памятника, новейший теплоход его имени… А тогда, ему, ещё живому, пожалели три с половиной тысячи рублей. Не посчитали нужным краевые депутаты удостоить знаменитого земляка звания "Почётный гражданин Красноярского края". Плохие депутаты? А кто их избирал? Значит, это было не только их решением.

Поражает, как биографы писателя, исследователи его творчества, удобно обходят некоторые факты его жизни. А без них невозможно понять основополагающее. Потому что, без всяких сомнений, Астафьев как писатель — самобытен и удивителен. Но главное в нём — не созданные им произведения, а сотворение из себя человека. Духовное возвышение. Литература для него только, как средство. Точно так же, как и дело каждого из нас, которым мы занимаемся. Как отражение соразмерности величины и величия. Как прикосновение к вечности. И потому не надо делать из него икону. Надо делать верующих.

Его писательская жизнь началась с бунтарства. На первом же занятии литературного кружка, в самом конце 1950 года,  в «чумазом» Чусовом, он категорично выступил против неправедного отображения войны в рассказе местного прозаика. Ему тогда казалось, что две его контузии и три ранения на фронте, сами по себе являются доказательствами верности им сказанного. Но от него потребовали отвечать за свои слова прозой. И он ответил, написав за одно ночное дежурство «Гражданского человека».

Последовавшее приглашение на работу в местную газету, являлось  признанием его первой победы в отстаивании «своей правды».

Валентин Курбатов написал впоследствии об этом случае: «В гибельной тесноте вахтёрки колбасного цеха, спасавшего Чусовой от голода, был в одну ночь рождён первый рассказ [Астафьева], повернувший историю войны в человеческую сторону… Может быть, это самое дорогое детище нашей культуры. А вахтёрский журнал, в котором был написан рассказ “Гражданский человек”, — колыбель всей великой прозы войны»^[4].

Когда однажды Астафьева попросили заполнить анкету, в графе «Выдающаяся историческая личность», уверенно написал: «Протопоп Аввакум». Он и раньше отмечал этого духовного бунтаря, несломленного идеолога старообрядчества, как «первого великого русского писателя», которого «гоняли-гоняли, волочили-волочили, пока не сожгли»^[5]. Он же смело о нём заявлял: «Борец, герой, да ещё какой герой! Идейный!»^[6]. Причём, сказано это было в 1967 году, когда в советском государстве вовсю господствовал радикальный атеизм. В тот же период он в рассказе о своём детстве «Ангел-хранитель» дерзновенно написал о голоде 1933 года, который всячески замалчивался властью. И это было первое или одно из самых первых упоминаний в советской литературе о страшном бедствии, в котором нашли погибель миллионы людей.

Именно с середины 60-х годов писатель Виктор Астафьев  начинает свой путь к прозе жёсткой праведности. Повесть «Кражу», в которой он рассказал, с позиции очевидца, о тяжёлых реалиях пребывания в детском доме, ему пришлось полностью переделывать более десяти раз. Всё это для того, чтобы преодолеть цензурные препоны. Он уже тогда начал рваться за флажки запретов.

Парадокс заключался в том, что лет за десять до этого, Виктора Астафьева можно было причислять к разряду авторов примитивного социалистического реализма. И в этот «греховный закоулок» писателя заглядывать необходимо, чтобы понять, как он выкарабкивался с самого житейского дна, где ему пришлось пережить унижение, нищету, сиротство и бродяжничество. Это потом он стал по-настоящему народным писателем. К нему, как к «праведнику из Овсянки», приезжали домой президенты страны. Его произведения были переведены и изданы в 28 странах^[7]. Живым русским языком его произведений восторгались многие литературоведы и читатели.

Но нижеследующий текст, написанный в духе безмерного пустословия, тоже принадлежит Виктору Астафьеву. Он был опубликован в мае 1953 года в газете «Чусовской рабочий»: «Весна! Наша Родина в цвету. Куда ни глянь, на светлых солнечных просторах высятся леса новостроек, зеленеют бескрайние поля, леса и луга… Школьник с деловитым видом прибивает на стену картину “Утро нашей Родины”. Бабушка смотрит на своего внука, потом поднимает глаза на картину и долго, не отрываясь, глядит на творца нашего счастья, любимого Сталина. …Вместе со всей необъятной страной рано проснулся сегодня и город Чусовой. Люди идут и улыбаются весне, Первомаю, незнакомому встречному, и у каждого на лице беспредельное счастье»^[8].

Подобных текстов за время работы журналистом у него было много. Правда, был и нож под сердце за одну из его критических публикаций. Это нападение в Чусовом он оценит, как «самый большой гонорар за газетные труды»^[9].   

 Написал Астафьев тогда и о том, как «Замечательно одеваются наши люди». Для контраста с советской действительностью припомнил бедность гоголевского Башмачкина с его ветхой шинелью: «Пришли другие времена, и простые люди нашей страны добыли себе счастливую жизнь» ^[10].

Вот только его жене Мане не досталось ни кусочка от этого счастья, как и обычного пальто. Она так и ходила в прохудившейся шинельке, в той самой, в которой четырьмя годами ранее, пришла с войны. Потому и  застудила груди. И только что родившаяся девочка Лида, осталась без молока.

Она вскоре умерла. В больнице. Никто из лежавших в палате истощённых женщин так и не покормили её грудью. Их дочка умерла от голода.

Происшедшее — не художественный вымысел. Реальный факт из жизни семейства Астафьевых. Как и из тогдашней повседневности послевоенной страны. И этот период нашёл детальное отражение в их прозе. Книга Марии Корякиной-Астафьевой была названа «Знаки жизни», а Виктора Астафьева — «Весёлый солдат». Именно так его повеличал забрёдший к нему домой, возвращавшийся из плена немец. Гордый, но бедствующий воин-победитель, посмеиваясь, накормил его сваренной картошкой. Больше покормить этого незванного гостя ему было нечем.

 

«Чтобы изобразить героя, — был уверен Виктор Астафьев, — нужно изобразить его время»^[11].

Глава государства Никита Хрущёв приехал в Красноярск спустя почти семь лет после смерти Сталина. Был уже осуждён культ личности и обнародованы страшные цифры преступлений «вождя».

Но в Красноярске самолёт Хрущёва приземлился в аэропорту Сталинского района, он ехал на машине ЗИС (Завод имени Сталина), по проспекту имени Сталина, а вокруг было множество встречавших, работавших на предприятиях, в колхозах и совхозах, по-прежнему поименованных в честь всё того же «любимого и дорогого Сталина».

Подавляющее большинство людей и сама власть на местах продолжали привычно жить с тем, к чему привыкли. Объявленная «оттепель», как культурное явление, согревала только тех москвичей, кто её выдумал. Провинция поголовно прозябала, не желая отвыкать от низменного страха и раболепия.

Именно в этот период, Виктор Астафьев без сожаления уходит из газеты и приступает к написанию романа «Тают снега». Писал он его «мучительно, со скрипом», ещё не всмотревшись в себя.

Почти в этом же возрасте Антон Чехов тоже засел за написание романа. Но вовремя заглянул в себя. Бросил писать на середине. Известный тогда писатель Дмитрий Григорович, которого он высоко ценил как литератора, уговаривал его продолжать. Чехов отказался и чуть позднее объяснил своё решение: «Я рад, что… не писал романа! Воображаю, сколько бы добра я напортил, если бы послушался. …Кроме изобилия материала и таланта, нужно ещё кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость — это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы, а это чувство стало разгораться во мне только недавно»^[12].

Для восполнения «важного» Чехов из Москвы отправится через всю Сибирь в тяжёлое и опасное путешествие на каторжный остров Сахалин. «Опечаленное и негодующее сердце писателя» откликнется книгой на страдания людей и отношение к ним общества. Как некоторые утверждали позже: уехал он Антошей Чехонте, а вернулся Антоном Чеховым.

Астафьевский роман о колхозной жизни «Тают снега» опубликуют в Перми. Тираж раскупится быстро. Критики укажут на схожесть его творения с известными произведениями лауреатов Сталинских премий. Это был успех. На Астафьева обратили внимание. 

В 1959 году его отправили учиться в Москву на Высшие литературные курсы. Поехал он за знаниями, а обзавёлся гораздо большим — «чувством личной свободы». Мужество он обрёл ещё на войне.

Из столицы на Урал вернулся уже другой Астафьев. Тот, который запретит переиздавать роман «Тают снега». Он начнёт называть его не просто слабым, а «говённым» и «блевотным». Теперь и он понял, что не следовало его писать. А ведь предложение о переиздании ему было сделано из крупного столичного издательства.  Требовалось только согласие и сотни тысяч экземпляров его книги продавились бы по всему Советскому Союзу, а ему бы выплатили огромнейший гонорар.

Решение своё он не изменил. Так совершаются важные поступки. Хорошо бы разобраться: почему они совершаются совсем немногими?

А по поводу замаранных сталинизмом страниц биографии… У тех,  кто сумел выжить в том времени, они найдутся у каждого. В том числе и у «самых стойких», например, Бориса Пастернака или Корнея Чуковского. Вот только экскурсоводы «забывают» об этом упомянуть, рассказывая об их жизни на мемориальных дачах в Переделкино.

Но главное в другом: эти замаранные страницы редко у кого были выскоблены последующими поступками. Виктор Астафьев был в числе тех немногих, кто смог многое вытравить из себя пагубного. Многое, но не всё…

В ответ на письмо фронтовика Вячеслава Кондратьева, который, во время объявленной горбачёвской перестройки, негодовал по поводу выступлений новоявленных сторонников Сталина, Виктор Астафьев напишет ему:

«…Все мы его “наследники”, и, если бы не были таковыми, у него и у его сторожевых псов основы не было бы. Мы и жертвы, и претворители его. …Все мы, все наши гены, косточки, кровь, даже говно наше пропитаны были временем и воздухом, сотворённым Сталиным. Мы и сейчас ещё во многом его дети, хотя и стыдно даже себе в этом признаться. Слава богу, что уже не боимся, а лишь стыдимся»^[13].

Это было написано в декабре 1987 года. В конце второго года перестройки.

Так что же стало переломным в творческой биографии Виктора Астафьева?

В больнице он скажет автору этого текста, что даже в период работы журналистом, его восприятие деревенской довоенной жизни на Енисее так и оставалось во многом «на пацанском уровне». Но однажды начинающему писателю из Чусового оформили командировку в Сибирь, собирать материал для книги о его детстве.

Вот тогда по пути в заполярную Игарку, он и заехал в свою  Овсянку. В укромных разговорах с односельчанами услышал такие подробности, от которых содрогнётся. Тогда же начнётся постижение им реальных революционных преобразований и масштабной коллективизации на примере родного села.

Игарка тоже дополнит багаж познаний новыми фактами. Здесь отбывали ссылку раскулаченные семьи его деда и прадеда. Там же несколько лет и он бедовал в детдоме. Обо всём этом будет написано в последующих редакциях «Последнего поклона». Он станет восстанавливать правдой «утерянное» время, даже в ущерб прежней художественности. И отражение этой составляющей станет для него в дальнейшем — наиглавнейшей задачей.

Именно осмысление произошедшего приведёт его к отторжению  романа «Тают снега», в котором у героев будто и не было прошлого. И тем самым это походило на родовое предательство. И все последующие четыре десятилетия он уже писал, исходя только из своих воззрений на мир.

На одну важнейшую особенность Астафьева первым обратил внимание литературный критик Александр Макаров. Причём, ещё тогда, когда писатель только-только входил в большую литературу: «… в таланте Астафьева есть нечто, роднящее его с Достоевским, — беспощадная справедливость, правдивость доведённых до накала драматических положений, страдательное сочувствие к той поре, когда человек еще только складывается и умение отыскать лучшие, высшие чувства там, где их вроде бы и подозревать невозможно»^[14].

Валентин Курбатов утверждал, что «Прокляты и убиты» Астафьева — «это первое христианское прочтение войны. Первое. До этого не было. И это похоже на то, как описывал войну Толстой. Как нечеловеческое дело, прежде всего. Люди не имеют права заниматься таким… И когда-нибудь к этому придут все, что войной гордиться нельзя»^[15].

Виктор Астафьев за свои прожитые семьдесят семь лет описал и осмыслил всё самое важное и значимое. Осталась только единственная его «правда жизни», которая не нашла отражения в автобиографичной прозе. Эта страница открылась ему совершенно неожиданно.

Добиваясь реабилитации деда и отца, которые в 1931 году получили пятилетние сроки за «контрреволюцию» в Овсянке, ему предоставили допуск к следственным документам.

Принесли папки с делами на родных ему людей. Стало ясно, что дед его на допросах всё отрицал и так ни в чём и не признался. А дальше лучше бы было ему не читать. Но он сам захотел докопаться до правды. Только не знал, что она будет столь невыносимой.

Нижеследующие строки были отстуканы на пишущей машинке: «Астафьев Пётр Павлович… обвиняется по ст. 58-11 УК… Виновным себя признал и разоблачил всю организацию в дер. Овсянке, в том числе и своего отца и существование организации с 1928 года»^[16].

И дальше сын читал, как его отец «уличил в связи с повстанческой организацией…» нескольких односельчан — своих родственников и друзей детства.

Отца, ко времени, когда он узнал эту правду, уже не было в живых. Виктор Астафьев мог бы выбросить копии злополучных документов и никто бы не узнал об этом предательстве в почитаемом астафьевском роде. А оно привело к трагедиям. Его мать утонула в реке, везя передачу в тюрьму мужу. Дед и прадед скончались в заполярной ссылке. Дядя сошёл с ума в заключении. Судьбы остатков их семей были чудовищно искорёжины, с гибелью ещё нескольких человек.

Что делает Астафьев? Все бумаги по этому делу он передаёт в свой фонд в Красноярском краевом краеведческом музее. Не захотел он скрыть от исследователей его жизни и творчества даже эту сторону жизни. До конца остался верен себе.

«Постижение  правды, — писал Виктор Астафьев, — есть  высочайшая  цель жизни»^[17].

…Если в социальных сетях вы обнаружите утверждения, что Астафьев вовсе и не воевал, и всё выдумал о «страшной войне» — не удивляйтесь.

В газете «Аргументы и факты на Енисее» в 2008 году было опубликовано интервью, как утверждалось, с «классиком сибирской прозы» Анатолием Чмыхало. Вот что он заявил о Викторе Астафьеве: «…Чтобы писать о войне, её надо видеть. Витя не видел, он был в 500 километрах от передовой, куда даже самолёты не залетали. А ранение в ногу получил, подорвавшись на мине во время сбора трофеев на полях»^[18].

Больше страшна не ложь самого Чмыхало. Гораздо хуже, что никто не бросился на защиту памяти Астафьева, который чудом выжил, совершив два подвига на войне. Во имя уже нашей жизни. Как тут не вспомнить ещё раз: «Тот, кто врёт о войне прошлой, приближает войну будущую»^[19].

Хотелось бы, но никак не могу забыть мой последний разговор с Астафьевым. В его словах уже не было никакой надежды. Одна только боль. Потом его вдова Мария Семёновна мне расскажет, что в один из дней, когда он уже не мог сам держать в руке ручку, она ему стала помогать записывать новую главу книги на диктофон. Вдруг он замолчал, посмотрел на неё и спросил: «Маня, за что они меня так? За что?…»

Цикл материалов АСТАФЬЕВ ЗДЕСЬ

^[1] Астафьев В. П. Собрание сочинений.  Т. 9. С. 186.

^[2] КККМ. ОФ 12777/2.

^[3] Астафьев В. П. Собрание сочинений. Т. 12. С. 587.

^[4] Бакин В. В Чусовой, к Виктору Петровичу… // Бийский вестник. 2019. № 2.

^[5] Я спешу к вам, родные мои… Затесь на сердце, которую оставил

Астафьев / Авт.‑сост. В. А. Майстренко. — Красноярск : ООО «КАСС», 2021 С. 226

^[6] Астафьев В. Собрание сочинений. Красноярск: Офсет, 1997—1998. (дальше — Собрание сочинений). Том. 12 С. 79

^[7] Робонен Е. Международные связи В. П. Астафьева // Феномен В. П. Астафьева в общественно-культурной и литературной жизни конца ХХ века: Сб. материалов I междунар. науч. конф., посвящ. творчеству В. П. Астафьева. Красноярск, 7-9 сент. 2004г. / отв. ред Г. М. Шлёнская; Краснояр. гос. ун-т. 2005. – С.221

^[8] Чусовской рабочий. 1953. № 86. 1 мая. Творцы своего счастья. С. 2

^[9] Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997—1998. Т. 11. С. 311.

^[10] Крест бесконечный: Виктор Астафьев — Валентин Курбатов... С. 172.

^[11] Астафьев В. П. Собрание сочинений. Т. 12. С. 81.

^[12] Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. / Гл. ред. Н. Ф. Бельчиков. М.: Наука, 1974—1983. Т. 3: Октябрь 1888 — декабрь 1889. С. 129.

^[13] Там же. С. 422.

^[14] Макаров А. Н. Человеку о человеке: Избранные статьи. М.: Художественная литература, 1971. С. 221.

^[15] Замышляев В. Русское слово Валентина Курбатова // День и ночь. 2021. № 3. С. 3.

^[16] КККМ. ВФ 9882/9.

^[17] Астафьев В. П. Собрание сочинений. Т. 9. С. 92.

^[18] Анатолий Чмыхало: Хватит преклоняться перед Западом: Интервью с писателем / [беседу вела О. Лобзина] // АиФ на Енисее. 2008. 30 апреля (№ 18).

^[19] Астафьев В. П. Собрание сочинений. Т. 12. С. 587.