Когда-то этот инцидент взбудоражил страну

mashinka 340 230В издательстве «Молодая Гвардия», в знаменитой серии ЖЗЛ, подготовлена к печати книга Олега Нехаева «Астафьев. Праведник из Овсянки». Её автор стал победителем конкурса биографических рукописей, проводимого Ассоциацией писателей и издателей России. В публикуемой ниже главе, рассказывается о давней скандальной истории, которая на основе новых документов, предстаёт в совершенно ином восприятии.

 Автор Олег Нехаев

Подмосковье, 12 августа 1986 года

Талантливый историк и писатель Натан Эйдельман пишет на съёмной даче в Переделкине письмо не менее талантливому, и даже более известному на тот момент, лауреату государственных премий Виктору Астафьеву. Почему-то торопится с отправкой написанного. В текст, отпечатанный на машинке, вносит правку, вставляет пропущенные слова и знаки препинания. Но во второй части, понимает, что требуется ещё и обязательное дополнение. От руки вписывает целый абзац. Текст не перепечатывает. И в таком, получерновом, виде письмо тут же отправляется в Сибирь, в Овсянку.

С содержанием написанного ознакомлен только ближайший друг. Но к его мнению он не собирается прислушиваться. И вскоре это письмо послужит началом короткой переписки, которая будет нелегально размножена и приведёт к сильнейшему эмоциональному взрыву. Сдетонирует мощно. И будоражащие отголоски этого происшествия явственно слышны в публикациях до сих пор.

Переписка оказалось настолько обсуждаемой, что даже была отражена в стихах Андрея Вознесенского:

Хатха-йога. Седуксен.

В мире писем нет совсем.

Только «Гёте — Эккерман»

и «Астафьев — Эйдельман».

Натан Эйдельман, никогда не затрагивавший до этого в своих текстах националистическую, а тем более — русско-еврейскую проблему, неожиданно сделает по этому поводу возмущённый выпад в сторону «писателя из народа». Совершенно не догадываясь на какое минное поле он заходит сам и заводит других.

Календарь тогда отлистывал только первые месяцы перестройки. Ветерок свободы уже кружил головы. Но всё ещё было очень и очень зыбко. Многие приглядывались и выжидали, чтобы не попасть под каток советской власти. Но оба автора переписки жили нараспашку и уже вовсю ринулись в пучину нового времени. Их отличала смелость высказываний и горячность действий. Обоюдная поспешность, как раз и привела к столкновению.

В конце августа Виктор Астафьев получает в Овсянке письмо. Он живёт здесь один, в небольшом деревенском домике на берегу Енисея. Ответ пишет от руки. Почерк у него чрезвычайно отвратительный. Но в данном случае делает всё чтобы быть максимально понятым. Что-то зачёркивает, дополняет. И заново переписывает письмо. С отправкой тоже спешит.

Обычно всё написанное Астафьевым перепечатывала на машинке жена. В Овсянке эту работу иногда выполняла добродушная девушка из местной библиотеки. Но в этот раз он ни к кому не обращался. Хотел, чтобы содержание ответа было известно только адресату. Решил сразу: после пояснения своей позиции, переписку с Эйдельманом продолжать дальше не будет. Тема была очень злотворная. В этом он уже убедился сполна.

В начале года был опубликован его рассказ о поездке в Грузию и в нём он упомянул о типичном торгаше-южанине, с барскими замашками, который «как занозистый сучок на дереве человеческом, торчит по всем российским базарам, вплоть до Мурманска и Норильска, с пренебрежением обдирая доверчивый северный народ подгнившим фруктом или мятыми, полумёртвыми цветами»[1]. И этого было достаточно, чтобы уже несколько месяцев не прекращалась его травля. Обвиняли в оскорблении национального достоинства братского народа.

Ругань в его адрес неслась постоянно. «Нам всё звонят и звонят “доброжелатели”. Сотни писем идут ко мне…»[2] — сообщал он писателю Вадиму Летову. А чуть позднее делился печальным с Валентином Распутиным: «Эти “братья” довели меня всё-таки до того, что я вынужден бросить работу и писать совсем непривычные моей руке “произведения”, в совсем непривычные организации»[3]. Это о том, что несколько раз его грозились убить. Всё было настолько серьёзно, что он написал письмо в местный КГБ. Был весь издёрганный, измученный страхом за близких.

И в этот момент почта принесла ему очередное обвинение. И он, как объяснит позднее: «Будь я в себе и при себе, не хворай, на пределе находясь, скорее всего Эйдельману не ответил бы… а я, впав в неистовство… хрясь ему оплеуху в морду в виде писули страницы на полторы со всей непосредственностью провинциального простака, с несдержанностью в выраженьях человека»[4].

Когда Натан Эйдельман прочитал его письмо, несколько дней ходил ошарашенный. Возмущённо ответил ему и тоже решил прекратить на этом переписку. Но вместе со своим письмом, отправленном в Овсянку, он вложил в конверт ещё и отпечатанную копию письма Астафьева. Так обычно делается, когда текст пересылается автору для сверки перед публикацией. Но зачем это было делать в данном случае? Последующие события прояснят исполненное…

Самое больное в этой истории — содержание переписки. В прикосновении к ней нужна осторожность, чтобы ничего не разжечь заново из ещё тлеющего. Помню, как я мучился с этим в ноябре 2006 года, когда полетел из Красноярска в Москву. Сразу после взлёта начал писать материал об Астафьеве. Сосед, взявший у стюардессы целую охапку свежих газет, начал читать «Известия». Он разворачивал её огромные полосы и перекрывал половину экрана моего нетбука. А у меня текст уже второй день буксовал на «теме об инородцах». И когда я уже был готов выразить соседу возмущённый протест, увидел, что из «его» газеты на меня смотрит материал Дмитрия Быкова*, как раз об этом «малоприятном контексте», как он назвал инцидент, случившийся ровно за 20 лет до этого.

В данном случае мнение этого публициста имело особенную значимость. Объективности прибавлял даже тот факт, что он — давний оппозиционер. Но важнее было совершенно другое, то, что Дмитрий Быков являлся тем редчайшим человеком, который знал обоих авторов переписки, общался с ними, уважительно к ним относился, хорошо был знаком с их произведениями и со всей русской литературой. Присутствовал и ещё один щепетильный момент в рамках этого «контекста»: озлобленные анонимные оппоненты, комментируя его публикации в Интернете, иногда пускали в ход антиеврейские шпильки.

Так что эта «малоприятная» тема была Дмитрию Быкову намного ближе, чем кому-либо другому. И цитирование его мнения удачно избавляло меня от обвинения в однобокости суждений. Он сразу пояснил читателям с чего всё началось: «Поводом к обмену инвективами послужили два астафьевских текста — “Печальный детектив”, где филфак местного пединститута состоял из “десятка местных еврейчат”, и пресловутая “Ловля пескарей в Грузии”, вызвавшая раскол на Восьмом съезде писателей СССР, уход грузинской делегации, извинения Гавриила Троепольского (Астафьев его извиняться не уполномочивал) и горячий восторг почвенной части Союза. Эйдельман указывал Астафьеву и на то, что Гога Герцев из “Царь-рыбы” — подозрительно нерусский, то ли из еврейчат, то ли из кавказцев, а главной ошибкой писателя считал то, что в бедах русского народа Астафьев прежде всего винит горожан, туристов, а также инородцев. Попытка усовершенствовать, реформировать и очеловечить сложную систему была убита “голосом крови”. Ответ Астафьева в самом деле состоял из чрезвычайно сильных выражений. В короткой ответной записке Эйдельман признал, что “говорить не о чем”. Переписку анализировали многие, подробней других — Константин Азадовский, чья статья “Переписка из двух углов империи” не только обвиняет Астафьева в антисемитизме и ксенофобии (думаю, не совсем справедливо), но и во многом оправдывает его»[5].

И дальше Дмитрий Быков пишет: «…В “Ловле пескарей” Астафьев высказал немало верного, продиктованного не столько ксенофобией, сколько оскорблённой любовью, и даже в Грузии многие нашли мужество с ним согласиться… Зрела катастрофа, национальный характер выхолащивался, земля поэтов, крестьян и чудаковатых аристократов на глазах превращалась в землю чванливых торгашей, и о причинах этого перерождения Астафьев написал раньше и честней многих. Не для того, чтобы Грузию оскорбить, а для того, чтобы спасти — в конце концов, в том же “Печальном детективе” и последующей публицистике о русских им сказано куда больше страшных слов…»[6]

Статьи об истории этой конфликтной переписки почти всегда приправлены ненавистью и озлобленностью. С обязательным указанием чьей-то правоты и примыкающих к ней единомышленников. Но почему-то не замечается главное. Оба адресата были изначально на одной стороне. На стороне русской культуры. И для обоих Россия была родной страной, которую, каждый из них любил по-своему, переживал за неё и желал добра. Опровергнуть это невозможно. Они были в одной лодке. Но в какой-то момент стали грести к одному и тому же берегу, но по-разному. И последовали обоюдные обвинения. И тут же нашлись те, кто противление двух известных людей стал раздувать до глобального конфликта. Но были и другие. В том числе и в окружении Эйдельмана.

Филолог Мариэтта Чудакова, незадолго до своей кончины, опубликовала дневниковые воспоминания. Есть в них и записи, касающиеся эпистолярных взаимоотношений участников нашумевшей переписки: «Я говорила Эйдельману, что он спутал жанры. Если пишешь письмо и рассчитываешь на ответ (Натан подтвердил, что рассчитывал), то невозможно писать человеку, что он — расист, и впрямую обвинять в антисемитизме. “Какого ответа ты на это ждёшь?” Так пишутся не письма, а памфлеты… Я сказала Натану, что это не письмо — это рёв медведя, которому он в берлогу прямо в морду сунул на палке горящую паклю. Натан получил после этого немало писем знакомых и незнакомых людей. Одни горячо одобряли его, другие корили, третьи поносили»[7].

Примечательно, что дальше Мариэтта Чудакова уже приводит запись из дневника мужа Александра, который цитирует её разговор с Эйдельманом, состоявшийся позднее:

«Спросила прямо:

— Жалеешь, что написал письмо Астафьеву?

— Жалею.

Потом стал говорить, что, конечно, есть положительное и т. п.

— Во всём есть положительное. Но в смысле увеличения общего количества ненависти — результат отрицательный. Мы же тебе говорили с Сашей, когда ещё не было ответа Астафьева, что письмо не продумано…

— Да знаешь, написал на волне, сплеча…»[8]

Обычно в многочисленных публикациях об этой истории утверждается, что кто-то в самом начале стал распространять машинописные копии этой переписки, а затем, якобы, только через четыре года, она была опубликована в прибалтийском оппозиционном журнале «Даугава». Но было всё далеко не совсем так. Упускается принципиально важный момент. Или очень кому-то хочется, чтобы он упускался.

Время тоже делает свои добавления. Причём, такие, что ситуация начинает смотреться под несколько иным ракурсом. Спустя почти два десятилетия после написанного, стал доступен для прочтения дневник Натана Эйдельмана. Вот запись за полторы недели до отправки первого письма в Овсянку:

«2 августа 1986 года… Споры об Астафьеве, Глазунове etc. Идея, моя, им всем — знатным русским — по письму. Зачем-то? 3. Страх Межирова перед “русской идеей” (фонограмма общества “Память”, Д. Д. Лебедев — Нилус — Чернов). Мысль, что Чернову только с ними по пути; я возражаю, что есть другие пути; что “другие нации” сдерживают русофильство etc»[9].

И если к этому добавить, что после писем «знатному русскому», невыездной ранее Натан Эйдельман едет в США и ему организовывается трёхмесячное, хорошо оплачиваемое, лекционное турне — приговор готов. Но в Америку в тот момент приглашали многих наших. Двери им распахнула перестройка. Тогда же там побывал и Виктор Астафьев. Летал выступать перед студентами университета и Валентин Распутин. Последний, тоже — не бесплатно. Так что подобные обвинения — малоубедительны

Но не всё так гладко. Некоторые значимые архивные материалы, относящиеся к этой истории, мне, как исследователю, пришлось увидеть первым. И теперь можно уже детально реконструировать происшедшее и даже открыть в нём неожиданное…

1986 год. Середина октября. Виктор Астафьев получает ответное и последнее письмо Натана Эйдельмана. А всего лишь через полтора месяца вся эта личная переписка была в полном объёме опубликована в Германии, затем — во Франции. Здесь нужно пояснить, что в доцифровой эпохе процесс производства журнала занимал в обычном порядке не менее четырёх — шести месяцев. Но немецкий русскоязычный журнал «Страна и мир» уже в двенадцатом номере за 1986 год опубликовал не только письма Эйдельмана и Астафьева, но и два больших на них «отклика от московских читателей». Откуда они узнали об их содержимом? Утверждается, что из самиздата. Правда, по скорости и обширности откликов, возникает ощущение, что их авторы находились где-то совсем рядом с первоисточником этого распространения или как раз и были этим самым источником. Это же подозрение подтверждают и отклики на переписку, пришедшие на адрес Астафьева: их основной интервал приходится на самый конец ноября 1986 года — март 1987 года. Стоит ещё раз напомнить: текст писем Эйдельмана и Астафьева, несколько откликов на них и редакционная статья, появились уже в декабрьском номере немецкого журнала «Страна и мир». Это было бы оперативно даже по сегодняшним временам. А тогда это походило на кем-то поспешно организованную пропагандистскую акцию.

Ещё более толстый русскоязычный журнал «Синтаксис», издаваемый в Париже, оперативно повторит публикацию из немецкого издания. Всё это затем будет цитироваться в иностранных газетах, радио и телепередачах. И когда Виктор Астафьев, чьи произведения публиковались в десятках стран, будет встречаться с зарубежными читателями, вопросы по поводу опубликованной переписки, он не раз услышит и в Западной Европе, и в Америке. У нас же эти письма будут множиться на пишущих машинках и в тысячах, и тысячах копий, самотёком распространятся по всей огромной стране.

Сличение текстов писем приводит к однозначному выводу. Копии, которые «ушли в народ» и были впоследствии опубликованы в журналах трёх разных стран, делались с оригиналов, которые изначально находились у Натана Эйдельмана. Астафьев к этому распространению не имел никакого отношения. С его стороны личная переписка так и осталась бы навсегда личной. По крайней мере — при его жизни. Но у Эйдельмана тоже есть некоторое оправдание. О нём — позднее.

Была ещё одна поразительная странность в этой истории. Журнал «Страна и мир» ради поспешной публикации текстов об упомянутой переписке, снял из номера несколько других запланированных и объявленных материалов. Его главный редактор, либерал и правозащитник Кронид Любарский, яростно реагировавший на малейшее ущемление прав чьей-либо личности, не удосужился проверить достоверность содержимого и не сделал даже попытки испросить разрешения на публикацию у Астафьева. Я лично об этом у него спрашивал. По немецким законам было произведено грубейшее вторжение в частную сферу жизни и нарушены авторские права. В чём же была такая важность этой переписки, если редакция этого журнала решилась на такое игнорирование норм порядочности и закона, а другие издания повторили тоже самое?

Ответ находится в самом журнальном тексте. Позицию Астафьева редакция отождествила с высказываниями времён фашизма, заявив о стыде принадлежать с ним одному народу. Тут же последовало утверждение, что нельзя таким как он отдавать право, даже «говорить о национальном возрождении русского народа». Читателей предупреждали: об Астафьеве «мы забывать не можем: родина должна знать своих нацистов». И был дан примечательный совет «всем тем, кто не потерял ещё надежду покинуть отчизну. Им я предлагаю обзавестись экземпляром письма Астафьева… После чего можно бодро идти в ОВИР и на укоризненный вопрос: “Что же вы, гражданин Рабинович, Родину хотите покинуть?”, положить перед ним письмо…»[10]

 Переписка была использована в виде примитивного политического инструмента, как средство разрушения больной страны. Били по самому ранимому. Кстати, тогда же было принято решение о том, что объём этого журнала будет увеличен уже со следующего номера. А когда СССР окончательно рухнул, вскоре прекратили существовать и все вышеупомянутые журналы. Дальше для подобного использования они уже не годились.

Астафьев как фигура для битья был тогда невероятно удобен. Он ведь одним из первых заговорил о необходимости возрождения русского самосознания. А в советском государстве его как бы не существовало. Возвеличивали другие народы, а о об основном всё время «забывали». Россия была превращена в единственную из республик, которая, по сути, имела население, но была «лишена» своего коренного русского стержня. Таким способом решался национальный вопрос. Братские соседи сполна почувствовали свою исключительность, превосходство и непогрешимую гордость. И именно в этих взаимоотношениях находилось самое уязвимое место для обострения вражды, разлада и разрушения. Туда в первую очередь и ударили. И твердолобая советская идеология уже ничего не могла противопоставить этому.

Астафьев всё это понимал и жёстко предостерегал через своё видение ситуации: «…Неприязнь азиатов к исконно русскому населению в Казахстане, Киргизии, Туркменистане, Узбекистане, Азербайджане, Грузии не спрятать за азиатски-кавказским лукавством, и лозунги, писанные пока ещё на заборах узбекских кишлаков и городов — “Русские, не уезжайте, нам нужны рабы”, — это явь, тщательно скрываемая как нашими новоиспечёнными правителями, так и современными баями, недавними секретарями ЦК, председателями Верховных Советов и прочей парткамарильей вчерашних “дружественных” республик»[11]. Спровоцированные затем межэтнические конфликты, с резнёй и погромами, фактически и стали теми глубочайшими трещинами, по которым развалился на куски Советский Союз.

Эйдельмановско-астафьевский «инцидент» был, если не специально спровоцирован, то удачно использован против России в самом начале перестройки.

Дмитрий Быков в своём материале сделал обобщающий вывод из происшедшего: «Эйдельмана и Астафьева объединяет сейчас нечто гораздо большее — и более страшное, — нежели то, что разъединяло. Исчезла страна, в которой они родились и работали. Обоих посмертно чтут, но мало читают… Так называемая перестройка была торпедирована, а по сути погублена национальным вопросом. Попытка усовершенствовать, реформировать и очеловечить сложную систему была убита самым архаичным и примитивным — “голосом крови”. Она свелась к распаду СССР, разрыву культурных связей и уничтожению единственно ценного, что в этой империи было, — её наднациональной, сильной и талантливой интеллигенции, её могучей и разветвлённой культуры… Думается мне, что в конце концов Эйдельман с Астафьевым договорились бы. Они ведь оба — что Натан Яковлевич, что Виктор Петрович, — были умные и честные. Это, как мы знаем, объединяет сильней всего»[12].