Жена знаменитого писателя Виктора Астафьева — Мария Семёновна — была маленькой, внешне неяркой, но удивительной женщиной и сильной личностью. Все наши длинные разговоры с ней происходили, когда уже Виктора Петровича не стало. И к ней уже почти никто из прежних многочисленных ходоков не заходил. И о чём бы мы с ней не говорили, за исключение одного момента, все направляющие всегда сходились на Астафьеве. На муже, на отце её детей и деде, на писателе. И всё это держалась на её любви. Это и был её главный талант — уметь любить. И, когда кто-то сказал, что без неё не было бы и половины Астафьева, я почти с этим согласился… И этот рассказ задумывался о ней, а всё равно получился, в первую очередь, о том, кому она посвятила свою жизнь.
Урал, город Чусовой, 1954 год. Виктор Астафьев с женой Марией возвращались вечером домой. Было уже темно. Его окликнули двое. Он подошёл к ним. Те сразу стали его материть «за написанные им дерьмовые статейки в паршивой газетке». Он что-то ответил. Его ударили. Подло. Сзади. Ножом в спину. Под сердце. Лезвие рассекло лёгкое. Он сразу захрипел. Кровью. Если бы не подбежавшая и заголосившая жена, возможно бы его и добили. Но увидев её, нападавшие отпрянули. Они не убегали. Уходили. Нагло и неспешно. Что-то крича ей из темноты. Она уже ничего не слышала. Нашла машину и повезла задыхавшегося мужа в больницу. Другое лёгкое у него было пробито немецким осколком ещё на войне. Уже после того ранения мало кто верил, что он выживет.
В «Затесях», в своеобразных астафьевских «зарубках на память», этот чусовской эпизод упомянут коротко, единожды, в почти никому неизвестной зарисовке. На Урале, — написал он: «…получил я самый большой гонорар за газетные труды — нож в спину. Проникающее ранение лёгкого вызвало тяжкую эмфизему, и я отдавал уже Богу душу, но мой дружок по рыбалке, местный доктор, да и жена моя совсем ещё молодая; двое детишек детсадовского возраста, не захотели они никуда меня, только что выпустившего свою первую книжку, отпускать, да и я не пожелал сдаваться смерти…»[1]
Больше, в дальнейшем, о произошедшем — ни строчки. Примечательно, что в больнице мы с ним как раз и беседовали о жизни и смерти. И он много рассказывал о самом страшном, что ему довелось пережить. Но только не об этом. Почему?
Я не раз спрашивал тех, кто близко общался с писателем об этом эпизоде. «Нет, — говорили они, — никогда об этом от него не слышали». И тогда, набравшись смелости, поинтересовался об этом у вдовы, Марии Семёновны, откровенное интервью с которой, опубликовал перед этим в одном центральном издании, где работал тогда обозревателем. Она ответила не сразу. Затем, прерывисто задышав в телефонную трубку, тихо сказала:
— Это я виновата.
— ?
— Те двое, которые Витю… Когда он лежал в больнице, они дважды останавливали меня на дороге и угрожали. Говорили, чтобы следователю ничего про них не говорила. Если скажу, — они меня где угодно найдут и убьют. А я же чусовская… Это Витя их не знал. А я-то их сразу, как увидела тогда, так и поняла, кто его ножом пырнул… Это были два брата. И ничего я следователю не сказала про них. Говорила: «Не знаю, кто это был». А я знала. Но от страха молчала. Они и домой ко мне приходили. Потом уже, несколько лет спустя, всё Виктору Петровичу и рассказала. Ругался он сильно. И больше об этом никогда со мной не говорил. Никогда. Ни одного упрёка от него не услышала.
В разговоре с ней были примечательные повороты. Говорит-говорит об одном, и вдруг: "Однажды он приехал из Канска. Уставший. Я ему налила чай, а он плачет. И не может остановиться".
Чтобы во всём разобраться, я нашёл даже в Москве бывшего директора Канского детдома. А история такая.
Февраль 1994 года. Виктор Астафьев с филологом, профессором Красноярского университета Галиной Шлёнской приехали в старинный город Канск. Встреча была с учащимися местного колледжа, где Шлёнская подрабатывала. Общение получилось доверительным. Астафьева встречали и провожали под гром аплодисментов.
А дальше уже поездка проходила по его сценарию. Он решил поддержать неизвестного ему человека.
Ещё до приезда Астафьев был наслышан о расположенном в Канске «яруловском детдоме». Так, по фамилии его руководителя Александра Ярулова здесь называли интернат для сирот, в котором когда-то прошло и детство самого директора, после того как погибли его родители. Он был чутким подвижником. Имея диплом педагога, учил жизни детишек по новым методикам, внедряя взаимоуважение, избавляясь от грубости и хамства воспитателей.
…Виктор Астафьев с Галиной Шлёнской вошли в сиротский дом. Не успели раздеться, как к ним подбежал худенький мальчуган совсем небольшого росточка. Откуда он вынырнул, было непонятно. Но он, наверняка, всё заранее обдумал и долго ждал этого момента, узнав о приезде знаменитого писателя.
Мальчишка прильнул к Астафьеву и стал оглядываться, боясь, чтобы его не оттащили. Затем задрал головёнку, и спросил его:
— А ты не мог бы стать моим дедушкой?
Виктор Петрович замер. Будто окаменел. Стоял с широко открытыми глазами и подрагивающими руками.
Мальчишка это молчание воспринял по-своему и торопливо, с волнением, переспросил:
— Ну, если навсегда не можешь… Так хоть на сегодня можно, чтобы ты был моим дедушкой?
Мальчишка, увидев движение в его сторону кого-то из сотрудников, крепко обхватил ручонками ногу Астафьева и продолжал неотрывно смотреть на него.
Виктор Петрович наклонился и ласково его погладил.
Галина Шлёнская, с содроганием рассказывала об этом случае: «Сцена эта продолжалась минуту, может, две... Но она была настолько щемящей, что никто не проронил ни слова. …Астафьев стоял неподвижно, положив руку на головёнку мальчугана и слегка поводя по его волосам. Я никогда не видела такого выражения на его лице и сейчас описать его не берусь»[2].
…Астафьев взял мальчишку за руку, и они пошли по сиротскому дому.
Мало кто тогда знал, что красноярская семья Астафьевых, каждому из которых было уже за шестьдесят, незадолго до этого приютила у себя совсем маленьких внука и внучку — Виктора и Полину. Им тоже досталась страшная судьба сиротства: от сердечного приступа в Вологде скончалась их молодая мама, дочь Астафьевых — Ирина. Детей она воспитывала без мужа и, после случившегося, в их жизни реально замаячил детдом.
Слово красноярского деда прозвучало решительно: «Ребятишек забираем!» Тогда же он написал: «…мы молили Бога, чтоб он продолжил наши дни ради сирот»[3].
На случай своей смерти оставил наказ близким: «Никому и никогда не отдавать детей в детдома — я там отбыл за всех, натерпелся тоже за всех, и достаточно. Все старайтесь не терять друг друга из вида, приходите на помощь друг другу — жизнь короткая, и в старости засчитывается только добро и добрые дела».
Виктор Петрович и Мария Семёновна приёмных детей вырастить успели.
1991 год. Красноярск. У Астафьевых даже в домашнем кругу была давняя разнополярная тема — партийная. Виктор Петрович советскую «направляющую силу» не жаловал ещё с фронта. В тех окопах, где ему пришлось воевать, в отличие от киношных представлений, политруки были очень редкими гостями.
Сколько раз написано о его ненависти к коммунистам — не сосчитать. И ни разу нигде не упомянуто, что Астафьев неоднократно говорил, что и среди них были порядочные люди. Дружбой с некоторыми из них он очень гордился. Достаточно было назвать двух литературных мэтров — Александра Макарова и Николая Яновского, — которых он всегда вспоминал добрыми словами. Да и его фронтовые друзья, которых он боготворил, Пётр Николаенко, Иван Гергель, Равиль Абдрашитов были людьми партийными.
Но был и ещё один идейный коммунист, которого он никак не мог переубедить в его правоте все предыдущие годы. Им являлась его главная поддержка и опора — жена, Мария Семёновна. Член компартии с молодых лет. И по совместительству его давний домашний идеологический противник.
Когда говорят о неуживчивости Виктора Астафьева с теми, с кем у него были принципиальные разногласия, забывают, что с одним из таких «разногласий» он прожил целую жизнь.
Но в 1991 году накал противления в домашней партийной полемике Астафьевых исчез напрочь. Виктор Петрович напишет письмо Ивану Гергелю, которого когда-то вытащил раненого с поля боя, и сообщит две новости: Мария Семёновна отметила свой семидесятилетний юбилей и… «вышла из своей любимой партии, в которой состояла с 1944 года. Допекла и её жизнь, доконала партийная демагогия»[4].
***
Пермь, 1962 год. Перебраться в областной центр из Чусового было его решением. Он называл и причину: чтобы «не погибнуть, не задохнуться» в «районной дыре». Но на новом месте он чуть было не потерял себя.
В книге «Знаки жизни» Мария Семёновна опишет их проживание в разных городах с детальной дотошностью. Выделяя каждый период в отдельную главу. Но жизнь в Перми подобного удостоена не будет. А Виктор Петрович напишет даже о начальном в ней обживании без каких-либо прикрас и сокрытий, будто посмотрит на себя со стороны: «…взяв разгон в Москве, загулял со старыми знакомцами. Работяга, знающий уже цену трудовой копейке и литературному труду, забросил рукопись, начал погружаться в трёп о литературе, представительствовать, перед народом выступать, литературными конференциями самолюбие тешить»[5].
Лошади тщеславия уже били копытами и чуть было не понесли его к краю пропасти. Но сама жизнь вскоре грубо деранула рашпилем по его горделивой позолоте.
На встречу с читателями Астафьев поехал в пригородный посёлок Нижняя Курья. «Завбиблиотекой меня никогда не видела, — рассказывал он позднее, — я её тоже. По телефону я ей назвал свои внешние приметы, сказал, во что буду одет. Сошёл я с электрички, стою и вижу: по перрону мечется довольно симпатичная девушка и хватает за рукава тех, кто в шляпе, при галстуке, особенно если с бабочкой и тростью, да в дорогом, к тому же, пальто. И когда на перроне осталось нас всего двое, девушка разочарованно произнесла: “Это вы-ы-ы?!”»[6].
Зазнайство — таков был его собственный диагноз, поразившего недуга. Причину тоже назвал: литератор, написавший «пару книжонок», «считает, что он уже достиг совершенства, и перестаёт работать над повышением своего профессионального уровня. И в конце концов он умирает как писатель. Такой болезнью страдал и я в пору писательской молодости»[7].
Лечили его жёсткими нравоучениями два пермских литератора. И ещё — Мария Семёновна. Она отваживала непрошенных гостей, выпроваживала собутыльников. Делала всё, чтобы он не стал пропащим, какими привычно становились, спившиеся таланты. И, именно с той, пермской поры, её и стали называть «астафьевским цербером».
Я её, когда спрашивал: знала ли она об этом? — чувствовал себя сволочью, но такова профессия. А когда она ответила, и мы вместе задорно смеялись, стало понятно, что она не боялась принимать мир таким, каким он есть.
Самое удивительное, что самым лучшим периодом их совместной жизни тоже оказался пермский. Вернее, его быковское ответвление. Летом они покидали квартиру в Перми, и надолго перебирались жить в глухомань, в отдалённую деревню Быковку. И там их уж никто не мог разъединить. И ничто не могло отвлечь друг от друга. Жили соприкасаясь душами и сокровенными разговорами. Это был редкий случай, когда Марии Семёновне не нужно было его оберегать от суетных посетителей.
Вспоминая об этом периоде, Виктор Петрович, писал:
«Крепкое, мужественное создание — моя жена, вятского крестьянского корня, она и меня, и пропащую послевоенную жизнь выдержала, и смертельную болезнь — энцефалит, перемогла… Несколько лет, как оказалось после, самых счастливых, прожили мы в Быковке… Бывало, утром поднявшись, я до обеда не разгибал спины, потом брал удочку, иногда ружьё, и шли мы вверх по речке. Изловив пяток-другой харюзков, варили мы уху… Затем мы кипятили чай, заваривали его смородинником и с наслаждением пили возле костерка, разговоры вели, Спирька стерёг нас, хрустел сахарком или сушкой…»[8]
Один из астафьевских знакомых, мне рассказал, что Мария Семёновна виртуозно лепила пельмени. Тесто она защипывала сноровисто, быстро, не глядя. Её пальцы с такой молниеносностью сотворяли закрепляющую пельменную «косичку», что даже самые умелые помощницы не успевали за ней. Причём, к кулинарии её изначальное умение, не имело никакого отношения. Её руки филигранно привыкли делать совсем другое…
Мария ушла из Чусового добровольцем на фронт медсестрой. А её определили в военные цензоры. На снимке она в центре верхнего ряда. Ей нужно было каждодневно прочитывать не менее 160 писем и выявлять любую крамолу, и препятствовать её распространению. Докладывая о таких фактах, она, тем самым, вторгалась в чьи-то людские судьбы.
Но однажды проверили и её. Что она пропустила, так она никогда и не узнает. Но погоны сорвали и арестовали. Допрашивали и обвиняли в предательстве. А через две недели, когда она уже готовилась к расстрелу, всё прекратилось и ей приказали приступить к прежним обязанностям. И она опять, филигранно и молниеносно, подрезала кромку на письмах. Читала. Осторожно их заклеивала. Пальцы её приучились к быстрой и тончайшей работе.
Вот откуда появилась её удивительная сноровка в лепке пельменей. Это умение исходило из особого военного опыта, о котором в советское время, она никому не могла рассказать. Вот такая у неё была «своя война». Тоже страшная.
***
Читатели и критики восприняли её «Знаки жизни» в большей степени как литературный документ эпохи. А повесть мужа «Весёлый солдат» о том же периоде жизни, была оценена по высшей художественной мерке. Понимала ли она это литературное разновеличие?
…В тот раз позвонил ей и решил напомнить, что мы знакомы с ней уже два десятка лет. Но не сошлись с ней, когда и где произошло это соприкосновение.
И вдруг услышал от неё резкое и жёсткое:
— Да какая разница! Я для литературы — пустое место. От меня и следа не останется. А Виктор Петрович свой след заметный уже оставил. И в литературу он вошёл с полным правом через доверие читателей.
И потом ещё добавит, уже очень тихо и кротко:
— Я ведь всегда хотела дотянуться до него. Хотела, чтобы ему было интересно со мной, как и мне с ним. Потому всю жизнь и старалась этому соответствовать. Если бы не он, так может я и не написала бы ни одной книжки.
Когда вышла её первая книга, Астафьев сразу же стал сообщать об этом событии адресатам:
«Посылаю тебе …Марьину повесть, — пишет он Ивану Степанову, — которую она написала между стирками, кухней и мной. Человек она очень одержимый от природы и цельный, и ей бы давно уж быть профессиональным писателем, но она посвятила себя мужу всю без остатка и детям. И другого своего назначения знать не хочет. Пишет редко и урывками. Получается у неё всё лучше и лучше, и большая вина моя перед ней за то, что заели мы её жизнь и талант, а я ещё нет-нет да и в капризы ударюсь, было влюблюсь и мучаюсь ещё больше, и её мучаю своим чёрствым отношением. Трудно с нашим братом жить и ладить»[9].
Мила, а именно так звали многие чусовляне Машу Корякину, неожиданно возьмёт и расскажет читателю о своей потаённой влюблённости. Урывочная переписка продолжилась с бывшим ухажором, когда Мила уже была замужем за Виктором Астафьевым. Но она не дала повода обвинить себя в неверности.
Спрашиваю Марию Семёновну:
— Зачем вы написали обо всём с такой открытостью, разве не понимали, что это против вас же и…
Она прервёт меня и сходу ответит:
— Когда я однажды увидела, что Витя пишет автобиографические «Затеси», спросила его: зачем? Он ответил мне: «Пока жив, расскажу о себе сам, чтобы другие потом не врали...»
О том, как она жила «под ним» много примечательных свидетельств. И всё больше, что она во всём ему угождала. А мне Астафьев в больнице скажет: «Вообще, мне всю жизнь казалось, что на всём белом свете командую только одним человеком: своей бабой. И вдруг, в пятьдесят лет, понял, что глубоко заблуждался, — это она руководила мной, а не я ею…»
На самом деле характер у его Марьи проявлялся не только приглядностью и лаской, но и резкой крутизной. В архиве нахожу её письмо. Он в отъезде. 1978 год. Она — в Вологде. Сообщает ему:
«…Красноярское правление отделения общества любителей книги просит прислать твою книгу, чтобы они вручили её на пленуме в день открытия съезда… Перебьются. Я вскрыла письмо, думала, что-то важное, а это дело подождёт и съезд не последний»[10].
О том, какие были характеры у Астафьевых, хорошо отразил поэт и драматург Роман Солнцев в своём стихотворении, подаренном на юбилей их семейной жизни:
Подумать только — вместе сорок!
Пройди-ка сквозь огонь, изволь,
Когда невеста — будто порох,
Когда жених — как будто соль.
После моих телефонных разговоров с Марией Семёновной ко мне вдруг пришло понимание, что ей категорично не нравилось, когда у неё забирали его. Когда он как бы переставал принадлежать ей. И речь шла не только о женщинах, которых он притягивал к себе своим обаянием, а те начинали всяческими способами искать его расположения.
Ей вообще не нравилось, когда его не было рядом с ней. Когда он был сам на встречах с читателями. Когда без неё отправлялся в разнообразные поездки. Когда Овсянка для него становилась чуть ли не роднее её самой. А она не любила этой деревни не только за это. Не могла простить ей, что никто из близких не захотел приютить, возвращавшегося с войны Виктора Астафьева. «Это теперь он для них — роднее родного! — воскликнула она, когда мне пришлось затронуть овсянскую тему. — Знаменитого им теперь легко любить. А я его полюбила, когда он был израненным солдатиком, у которого от контузий голова раскалывалась и спать не мог из-за этого. И я с ним рядом сидела, как с ребёнком… Вот такого они почему-то не захотели тогда принять».
Никогда не думал, что заглянув в паспорт Марии Семёновны можно будет понять очень и очень важное… Но для этого нужно прежде обратиться к самому истоку их семейной жизни.
Начиналась она, как известно, сразу после окончания войны, на Западной Украине, в Станиславчике. Там они служили в разных частях, но судьба всё же привела их к встрече. И вскоре «бравый солдатик» Виктор Астафьев сделал предложение возлюбленной — старшему сержанту Корякиной.
«Утром мы, как именинники, — рассказывала она, — я во всяком случае, как именинница, только очень смущённая, направились в ЗАГС… Перед тем как заполнить графу “Прозвище писля шлюбу” (фамилия после заключения брака), я чуть помедлила, переждала мгновенное напряжение-ожидание: что скажет Витя, отныне мой муж. И он сказал: “У неё своя фамилия есть!” И тогда я подтвердила: “Да, есть. Я — Корякина Мария Семёновна”»[11].
Автором большинства написанных ею книг на обложках так и значится — Мария Корякина. Этим она подчёркивала самостоятельность своего писательского пути. Но три десятилетия спустя она уже заявит себя как «Мария Корякина-Астафьева». Может этим она хотела показать произошедшую их семейную и духовную сближенность, тем более что речь шла о её «Знаках жизни», изданных в 1994 году?
А через два года выйдет её книга «Земная память и печаль». И на обложке уже будет значится автор «Мария Астафьева-Корякина». Его фамилия выдвинется ею на первый план.
На пятиэтажке, в которой вдовой она «тихо доживала» (так сама мне говорила), последние десять лет, закреплена мемориальная доска:
«В этом доме с 1980 по 2011 год жила член Союза писателей СССР, участница Великой Отечественной войны Астафьева-Корякина Мария Семёновна».
Казалось бы, всё верно. Именно в таком наименовании она везде и значится. Так до сих пор её и представляют в разнообразных публикациях. Но только фамилию она поменяла. Из жизни уходила как Мария Астафьева. Просто никто не догадался заглянуть в её паспорт. Такая перемена была её принципиальным решением. Важная прежде всего ей самой. Может для того, чтобы не разминуться с ним там, на небесах…
Цикл материалов АСТАФЬЕВ ЗДЕСЬ
[1] Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997—1998. Т. 11. С. 311.
[2] «Экология слова» Галины Шлёнской: Научное наследие и воспоминания современников / Авт.-сост. Н. Редько. Красноярск: Ситалл, 2015. С. 143.
[3] Астафьев В. П. Собрание сочинений. Т. 15. С. 45.
[4] Астафьев В. П. Нет мне ответа... С. 470
[5] Астафьев В. П. Нет мне ответа... С. 678.
[6] Там же. С. 30.
[7] Лобода Б. Беседа у подножия Кваркуша // Звезда. 2007. 25 января. С. 5.
[8] Астафьев В. П. Собрание сочинений. Т. 11. С. 313.
[9] Астафьев В. П. Нет мне ответа... С. 143.
[10] КККМ. ОФ 12680/10.
[11] Корякина-Астафьева М. С. Указ. соч. С. 200.
