800vielgorskiy 2800v

 

В

 конце следующего дня, когда в институте проходило собрание курса, прямо в коридоре, к Чарышеву подошёл огромного роста сухощавый человек. В сером костюме и с зонтом под мышкой.

Представился он профессором Вильегорским. Возраст у него был преклонный. Лицо — полное благородства и спокойствия. Глаза — выразительные. Голова — большая. Волосы седые, взлохмаченные. Руки как плети. С длинными аккуратными пальцами.

Полы его однобортного пиджака растопыривались и были чем-то похожи на сложенные крылья. Широченные брюки прямого покроя выглядели несколько кургузыми. Однако костюмчик, при всей своей старомодности и некоторой куцеватости, смотрелся на нём удивительно элегантно. А самой притягательной и пикантной деталью его одеяния являлся галстук в виде бабочки.

Профессор хвалил Чарышева за его проницательный ум. За способность видеть в привычном необычное. И настоятельно советовал ему заняться серьёзной наукой. Чарышев поразился такому вниманию к себе и удивлённо сказал:

— Если честно... Случайно всё получилось. Вы обо мне, профессор, зря думаете, что...

— Молодой человек! — недовольно оборвал его Вильегорский. — Ничего в жизни не происходит случайно. Ничего! Когда-нибудь вы и сами это поймёте... И нет ничего более противного разуму и природе, чем случайность. Это ещё Цицерон подметил.

— Дядечка, посторонись-ка! — решительно потребовала от Вильегорского подошедшая маленькая малярша в белой шапочке. Она распахнула окно и выбросила вниз бумажный мешок с каким-то строительным хламом. Тут же пришли ещё несколько человек с вёдрами и коробками. Они швыряли мусор торопливо, не глядя. Не обращая внимания на падающие на пол куски штукатурки.

— Вроде бы никакого ремонта не планировали, — удивлённо произнёс Вильегорский.

— Да мы и сами ничего ещё с утра не знали! — возмущённо заговорили строители, перебивая друг друга. — А потом всех с объектов поснимали и сюда. Неделю на всё про всё дали. Дурдом! Говорят, Рейган приедет к вам выступать. Вот и устроили этот аврал.

— Кто приедет?! — спросил недоверчиво Вильегорский.

Один из рабочих удивлённо на него посмотрел. Затем скорчил недовольную гримасу, злорадно крякнул и, уже догоняя уходящих строителей, начал громко возмущаться:

— Ё-моё! Вы слыхали? Нет, вы слыхали?! А я ж вам говорил! Эти вот — учёные-мочёные... Тудыт их мать! Они ж до сих пор живут здесь как при царе Горохе... Вон, каланча эта подстреленная... — и он обернулся, глядя с усмешкой на Вильегорского. — Даже американского президента не знает!

Шедший рядом другой строитель в белой малярной шапочке взахлёб поддержал его, затараторив на русско-украинском замесе:

— Мой хлопчик малэнький, Генка — сыкун сопливый, и тот знаэ! А эта интеллигенция, довбанна... А ведь живэ ж на наши гроши...

— Вы слышали что-нибудь про выступление Рейгана? — удивлённо спросил Чарышева Вильегорский.

— Не-е-т.

— Ну а я уж тем более... Эксситарэ флуктус ин симпуло. Как говорили древние римляне: всё это похоже на очередную бурю в половнике. Впрочем, я совсем не удивлюсь, если скоро вместо нашего коммунизма американская мечта начнёт у нас воплощаться... Хрен редьки не слаще, — язвительно сказал Вильегорский. — Ну а насчёт ваших выводов, коллега...

— Здравствуйте, профессор! — громко и с напускным почтением поприветствовал его неторопливо проходивший по коридору Юрка Прокушев и тут же, не останавливаясь, подмигнул Чарышеву. — Привет корешам!

Вильегорский сдержанно кивнул и недовольно покачал головой, провожая его взглядом:

— Первостепенный разгильдяй этот ваш друг-товарищ! Про... Прокушев, кажется? — и он пристально посмотрел на Чарышева, который подтверждающе закивал головой. — Я бы вам, коллега, посоветовал быть поосмотрительней в вашем выборе... С такими «корешами»... Хотя, мы отвлеклись... Вот что я вам хотел сказать... Только у меня к вам просьба, давайте вы проводите меня к выходу. И я вам по пути всё подробно расскажу. Хорошо?

Они неторопливо пошли по коридору, но профессор тут же остановился и очень громко сказал Чарышеву:

— Вы, коллега, меня по-настоящему обрадовали! А ваши выводы достойны самого серьёзного внимания. Только вот относительно времени дуэли Пушкина вы допускаете некоторые, очень непростительные погрешности. Многое упускаете... Например, не учитываете, что дата дуэли приводится по старому летоисчислению. На самом деле, если говорить применительно к сегодняшнему времени, то стрелялись бы они вовсе не в январе, а в феврале...

— Куда её?! — спросил подошедший рабочий в спецовке, с трудом таща по полу огромную коробку с какими-то рамками.

— Не дадут поговорить! — возмутился Вильегорский. — Туда... Туда, в окно! — громогласно скомандовал он, даже не взглянув на содержимое.

— Слышь, помоги! — попросил Чарышева рабочий.

Они кряхтя подняли на подоконник ящик, и Вадим торопливо столкнул его вниз. Тот упал с грохотом. Со звоном разбитого стекла.

— Там никого не задели? — обеспокоенно спросил Вильегорский.

Чарышев высунулся по пояс в окно и, увидев идущую по двору историчку Фролову, поприветствовал её кивком головы.

— Не-е-е. Никого...— спускаясь с подоконника сказал Вадим, отряхиваясь от белёсой пыли. — Только, кажется, там опять дождь начинается.

— Тогда мне тем более надо поторопиться, — рассмеялся Вильегорский, беря под руку Чарышева. — И потому давайте, коллега, мы всё же продолжим наше движение. Так вот... Даже с учётом поправки на григорианский календарь вы всё равно правильно... Да, вот ещё что... Вы ведь и расчёт делали не по ленинградской, а по московской широте... Это никуда не годится. Неучтённые вами нюансы дают минут пятнадцать дополнительного времени. Солнце в Ленинграде заходит позднее, чем в Москве, — и тут он, будто провозглашая тост, величаво поднял свой огромный зонт. — Но, несмотря на погрешности, в главном вы всё очень правильно подметили!

На выходе Вильегорский попридержал дверь, чтобы пропустить входящих студенток. Почти каждая из них учтиво здоровалась с ним и улыбалась. Он отвечал лёгким поклоном, не прекращая общения с Чарышевым:

— В этой истории есть какая-то важная тайна, о которой никто из очевидцев так и не соизволил никогда рассказать, — Вильегорский кивнул на очередное приветствие. — Об этом говорил и Вяземский. Правда, он в самый тяжёлый период отдалился от Пушкина. Так же поступила почти вся тогдашняя элита общества. Пушкин, незадолго до дуэли, остался почти один. Против всех. Презираемый многими. Абсолютным большинством нечитаемый... Весь в долгах, как в шелках... Вот вам и вопрос: гений – это лучший из нас или изгой, инородное тело? Ведь при жизни Пушкина, например, Фаддей Булгарин — был тогда такой очень бойкий писатель — он же по тиражам своих книг многократно превосходил «наше всё». Да-да! Выходит, что мы сами не способны, без указок свыше, распознать действительно возвышенное? Так, что ли?! А если так, то сколько же гениев мы не смогли рассмотреть прежде и сколько ещё не рассмотрим в будущем? И зачем они появляются раньше времени? Зачем?! Или, может, это мы, из-за своего несовершенства, опаздываем на встречу с ними и потому обрекаем их на погибель, как это и произошло с Пушкиным?

Профессор продолжал держать дверь, хотя в неё уже никто не входил. Он досадно рассмеялся над своей невнимательностью, пропустил вперёд Чарышева и вышел вслед за ним на улицу.

— Знаете, что поразительно во всем этом: то, что огромное количество тайн было сделано впоследствии из всем известного! — продолжил страстно говорить Вильегорский. — Если бы Пушкин воскрес, то он бы ни за что не узнал сам себя в том образе, который... — он возмущённо всплеснул руками и остановился. — Чушь! В учебниках — ахинея! Полная ахинея! Это же надо: «ярый борец с самодержавием!» Кто? Пушкин?! Помещик и крепостник? Нет, Маяковский всё-таки был прав, когда предостерегал... Помните его знаменитое: «Бойтесь пушкинистов!» Ещё как бойтесь, скажу вам из личного опыта! Некоторые из этих исследователей начинают воспринимать на себе архивную пыль с бумаг гения как благородную патину. Бронзовеют так, что сами становятся ходячими монументами!

Вильегорский суетливо полез в боковой карман и, достав старенькую мятую тетрадку, вручил её Чарышеву:

— Вот! Почитайте. Тут о Пушкине кое-что есть невероятно удивительное. Это из таких архивов, что вы и представить себе не можете. Только не потеряйте. Больше такого ни у кого нет. Держите!

После этих слов Вильегорский посмотрел на часы и, осторожно дотронувшись рукой до плеча Чарышева, добродушно сказал:

— Ну вот, я опять увлёкся... Извините, коллега, пора... Мне уже минут через сорок нужно обязательно быть на Арбате. Это у вас есть сапоги-скороходы! А мои уж, поверьте, поизносились... Скрипят! — и он с ухмылкой посмотрел на свои старомодные истоптанные ботинки.

— А можно я вас провожу, — спросил Чарышев. — У моей знакомой девушки сегодня день рождения. Хочу ей подарок купить...

— Пойдёмте! Но два замечания... Никогда не говорите: «у моей знакомой девушки». Если она ваша, то как-то трудно вообразить, согласитесь, что она может быть вам не знакома. Иначе мокрая вода какая-то получается! А второе моё замечание: у нас на Арбате всё достаточно дорого... — заботливо предостерёг Вильегорский, энергично беря его под руку. — Вам там лучше вообще никаких подарков не покупать! Разоритесь...

Расставаясь возле входа в метро, профессор поднял руку для прощания, но тут же спохватился:

— Чуть было не забыл! Калоша старая! — после этого он величаво взмахнул зонтом и доверительно сказал Чарышеву. — Мне ваша работа невероятно понравилась! Хорошо написана. Если вы не... То со временем из вас... В общем, дай бог вам и дальше так писать! О Пушкине по-другому и не надо... И, скажу вам по секрету... В общем, радуйтесь: Учёный совет единогласно проголосовал за вашу работу. Так что готовьтесь, коллега, к поездке в Америку. Но об этом пока никому ни слова! Никому, вы поняли меня?! Это моё искреннее поздравление с доверительным упреждением.

— Спасибо, — еле слышно поблагодарил радостный Вадим. — Я даже и не надеялся...

— Не скромничайте... И ещё вот что хочу вам всё-таки сказать... Этот ваш... Про... Прокушин?

— Прокушев, — поправил профессора Чарышев.

— Да! — и профессор недовольно покачал головой. — Прохиндей из прохиндеев! Он ведь чуть было... Я даже понять сначала ничего не мог... Он переписал почти слово в слово вашу предыдущую работу о декабристах и представил её как свою! Если бы не мой голос... Представляете, они чуть было не объявили его победителем... Я бы за такие вещи исключал из института. Но это уже не в моих силах... — Вильегорский глянул на часы и раздосадовано всплеснул руками. — Охо-хо! — и, поспешно помахав рукой, стал быстро спускаться в подземный переход.

— До свидания... — сказал с опозданием Чарышев, но его прощальное слово уж не могло найти адресата, который моментально растворился в людской толпе.

А во дворе института начался переполох. Историчка Фролова, подойдя к входной двери, остолбенела от увиденного. На мокром асфальте, вперемежку с мусором, валялись портреты членов Политбюро ЦК КПСС. А прямо перед ней в небольшой луже лежала огромная фотография Генерального Секретаря Михаила Горбачёва. Он смотрел на неё сквозь осколки разбившегося стекла. Смотрел пристально, с немым укором. И от этого взгляда у Фроловой все оборвалось внутри. Её лицо тут же покрылась испариной. Она прерывисто задышала и почему-то несколько раз одёрнула юбку.

— Александр Юрьевич! Александр Юрьевич!!! — с истошным криком влетела Фролова в кабинет старенького, седовласого ректора с двойной фамилией Шуткевич-Ганопольский. — Горбачёва вместе с Политбюро... Выбросили! ЧеПэ у нас! Там, во дворе...

— Доигрались... Доперестраивались! Мать их так! — гневно выкрикнул ректор. — И много народа?

— Что?

— Народу во дворе много собралось, спрашиваю? — резко вставая из-за стола, заорал он. Но видя, что у Фроловой от волнения начали дрожать губы, недовольно сунул ей в руку пустой стакан. — Вот, выпейте и успокойтесь... — и ректор стал неумело наливать воду из запылённого графина, недовольно бормоча. — Доигралась власть! Этого только слепой мог не видеть! Всё было предсказуемо...

— Что предсказуемо? — непонимающе спросила Фролова, поднося стакан ко рту.

— Ну вы же сами сказали, что Горбачева сбросили... — и ректор включил транзисторный приёмник и начал крутить ручку настройки.

Фролова панически воскликнула:

— Портреты! Александр Юрьевич, там портреты! Портреты во дворе... Всё Политбюро выбросили! Прямо в грязь... Надо срочно что-то делать... Срочно!

— Какие портреты! Что вы несёте?!

— Горбачёва... и всё Политбюро... В грязь, — захлебнувшись собственным волнением, медленно и еле слышно сказала Фролова.

— Как... выбросили? — перепугано спросил ректор. — У нас?

Только тут до него дошёл смысл сказанного. Ещё несколько секунд назад он, не разобравшись, ожидаемо встретил, как ему показалось, «известие» о перевороте. Он был внутренне готов к этому. И ждал подобного всё последнее время. Но когда понял, что речь идёт о другом: о надругательстве над существующей высшей властью страны в родном ему институте... Это уже была гильотина для его шеи:

— Что же вы сразу! Мямлите, понимаешь! Собрали?! – возмущённо спросил он, недовольно ставя на место приёмник.

— Не-е-т... Но я видела! — закричала Фролова вслед выбегающему из кабинета ректору, устремляясь за ним со стаканом воды в руке. — Я сама видела! — и в её голосе стала появляться твёрдость и уверенность. — Это ваш всеми обожаемый Чарышев... Это он... Он демонстративно... С улыбочкой такой ехидной... Я видела. Собственными глазами видела, как он выбрасывал портреты со второго этажа... Видела!

— Какой же гадёныш! Отблагодарил! Вот уж выродок, так выродок! — быстро спускаясь по ступенькам лестницы негодовал ректор. — Что наделал! Вы ведь даже не понимаете... — он чуть приостановился и, перейдя на шёпот, сказал. — У нас здесь... Сотрудники госбезопасности здесь... Прямо сейчас... Понимаете?

— Уже?! — со страхом спросила раскрасневшаяся Фролова, на ходу ставя стакан на подоконник.

— Да! То есть... Нет! Они по-другому поводу! — хрипел, ловя ртом воздух, ректор. — Но теперь... Это всё взаимосвязано. Явная провокация... Теперь на весь мир... Какой же он ублюдок...

Они выбежали на улицу. Ректор огляделся. Увидел валявшиеся везде портреты, заливаемые дождём, и умоляюще попросил Фролову:

— Всех собирайте! Быстро! Быстрее!

— Я сейчас! Сейчас всех позову, Александр Юрьевич!

— Кого?! Портреты эти вот собирайте! — грозно закричал срывающимся голосом ректор.

— Всё поняла... Всё... Всё... Сейчас, — волнуясь, затараторила Фролова.

В дверь, спасаясь от дождя, забежали несколько студенток, не обратив никакого внимания на валявшиеся портреты и даже не поздоровавшись.

Ректор склонился над фотографией Горбачёва. Поправил развалившуюся рамку и стал аккуратно собирать осколки стекла. Каждый выпавший кусочек он пытался пристроить на место, будто в детской мозаике. Но целостности не получалось. Ректор нервно озирался вокруг, и тяжесть случившегося все сильнее и сильнее наваливалась на него.

В окнах второго этажа он увидел наблюдавших за ним студентов, преподавателей и незнакомых людей в штатском. И в этот момент он ясно понял, что это не просто ЧП, а убийственный конец его долгой карьеры, в которой ему приходилось постоянно лебезить, пресмыкаться и прислужничать...

Фролова собирала портреты и радостно сообщала ректору:

— Громыко без трещинки, Александр Юрьевич. И Соломенцев не пострадал. И Демичев... А Шеварднадзе... Вот несчастье.

Кто-то из студентов с задором крикнул в раскрытое окно, обращаясь к Фроловой:

— Надежда Аркадьевна, вон там ещё один портретик, совсем целёхонький!

— Спасибо, Вепринцев! — поблагодарила она. И, не замечая, что её костюмчик весь измазался побелкой, взобралась на кучу как на пьедестал и, подняв найденный портрет над головой, всем громко объявила. — Это Ельцин! — и наверху раздался гул одобрения, а кто-то даже захлопал в ладоши.

Увидев мертвецки бледного ректора, сидящего на корточках возле портрета, Фролова подбежала к нему и услужливо стала подавать осколки стекла:

— Вот, Александр Юрьевич! Вот ещё!

Ректор не реагировал.

Фролова начала сама старательно укладывать осколки, приговаривая:

— Вы не расстраивайтесь. Всё соберём. Всё-всё.

Взгляд ректора неожиданно остановился на девушке, сидевшей на подоконнике второго этажа. Она игриво подставляла свои ладошки под капли дождя и обворожительно смеялась.

Только в этот момент до ректора дошло понимание, что никто из наблюдавших за происходившим так и не бросился ему помогать. И, оглядев ещё раз окна с удивлёнными лицами, будто желая обрести собственное достоинство, он приподнялся и удручённо, еле слышно сказал Фроловой:

— Прекратите! — но увидев её недоумение, разъярённо заорал. — Прекратите, говорю! Найдите... Завхоза найдите! Пусть уберёт!

А дождь всё лил и лил. И стали слышны далёкие раскаты грома.

 

iva300x200

 

 

 

 

 

 

 

oglavlenie

Ugolok155

ОБ АВТОРЕ

Oleg Nekhaev footer Олег НЕХАЕВ. Победитель и призер более тридцати творческих конкурсов в сфере журналистики, кино, телевидения, фотографии и интернет-технологий. Дипломант премии имени А.Д. Сахарова "За журналистику как поступок". Обладатель Гран-При международного фотоконкурса «Canon». Призер Пресс-фото России. Победитель Всесибирского телефестиваля (фильм «Интервью с президентом России»). Создатель "Золотого сайта" России, признанного, одновременно, лучшим интернет-СМИ Сибири, а его редактор - лучшим сибирским интернет-автором. Победитель конкурса "Родная речь" -- лучший материал о русском языке и лучшая интернет-публикация. Победитель конкурса "Живое слово" , "За высшее профессиональное мастерство". Лауреат премий: за журналистские расследования имени Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство», «Лучший журналист Сибири». Награжден почетным знаком «За вклад в развитие Отечества» Удостоен звания «Золотое перо России» и высшей награды Союза журналистов РФ "Честь. Достоинство. Профессионализм"