Наконец, 10 июля 1826 года, нас разбудили в полночь. Мы оделись и вышли на внутренний двор крепости. Мы все были очень рады, что увиделись друг с другом, и грозные приготовления не имели ни малейшего влияния на расположение духа, который был, напротив, настроен как-то торжественно, так что на наших лицах выражалось торжество, тогда как офицеры и начальники войск, окру­жавших нас, были глубоко смущены и не выдерживали нашего взгляда. Начались шумные разговоры и расспросы.

Деньги. Невеста

Когда назначенное для нас комендантское управление достигло полного развития, то оно состояло из комендан­та, генерал-лейтенанта (с окладом почти в 30 тысяч руб­лей, что превышало тогда оклад генерал-губернатора), из плац-майора и двух плац-адъютантов, получивших четвер­ное жалованье, или, как тогда говорилось, заграничный оклад, т.е. за рубль ассигнациями рубль серебра, стоивший тогда вчетверо. Сверх того, по условию они должны были получать через каждые три года чин, независимо от про­изводства, за отличие; пользуясь этим, комендант и вы­вел своего племянника в течении 12 лет из подпоручиков в полковники.

Устав нашей артели

Таким образом, после волнения, продолжавшегося с лишком две недели, составилось наконец большинство, которое определило избрать комиссию и поручить ей на­чертание устава для внутреннего управления общиною. При том повторилось опять то же явление, что и при истории Аврамова. Все почувствовали, что дело идет теперь о всей нашей будущности и что страстям не должно тут быть ме­ста. Поэтому я был выбран снова от нескольких отделе­ний, что давало мне опять одному больше голосов, чем остальным в комиссии, но я потребовал, чтобы каждое отделение выбрало непременно члена комиссии из соб­ственной среды.

 Я решился остаться в Чите. Тут предстояло поправить все расстройство, которое причинено было болезнью и смертью жены не только от непредвиденных расходов, ко­торых все это требовало, но и от такой долгой остановки моей деятельности за все время, которое я посвящал уходу за больною.